нам платили по 10–15 рублей на всём готовом! Тогда и не обсчитывали…
— Скажите, Семён Данилович, где мне служить, когда дежурить?
— А вы когда хотите начинать?
— Да хоть сегодня…
— Валите сегодня… Ваши столы у нас в разъезде, а кабинетик у Мушина. Пойдёмте, я вас сведу. А то, может, угостите нас, спрысните?
— После с удовольствием, непременно, а теперь надо отделаться.
— Ну, пойдём.
Я засунул салфетку под мышку и пошёл за Семёном. Как раз в этот момент загремел колокольчик на буфет и раздался голос буфетчика:
— В залу…
— Ну, вот вам и репетиция. Идите в залу, верно, пришли, а я после покажу вам…
Действительно, в залу входили посетители. Солидный купец и элегантный юркий господин, в котором я сейчас же узнал помощника присяжного поверенного Z. «А ну, как узнает»? — мелькнуло у меня в голове, и я сделал сильную гримасу, точно подавился косточкой. Z. увивался и лебезил, потирая руки. Очевидно, купец был богатый клиент; он держал себя с достоинством, покровительственно… Я подошёл к столу, у которого они сели, и остановился «выслушать заказ».
— Ну что, по рюмочке? — протянул купец, развязывая на шее кашне.
— Как хотите, как угодно, — заёрзал Z., — мне все равно.
— Так, дай нам, — начал купец, не слушая собеседника, — полбутылки и закусить чего-нибудь с буфета, солёненького.
Я повернулся идти, но резкий оклик Z.: «Послушай, эй»! — заставил меня вернуться.
— Болван, — закричал он, — спроси их (купца), какой водки!
И прежним любезным тоном он обратился к купцу:
— Вы «Смирновку»[122] или «Кошелевку»[123] предпочитаете?
Купец ничего не ответил.
— Ну, тащи «Смирновки», — проговорил. Z. через минуту, не дождавшись ответа купца.
Я пошёл подавать…
«Нанкин» торгует бойко только поздно вечером, после театров, цирка и других представлений. Около двенадцати часов занимаются все кабинеты и столы, а в течение дня почти никого нет, и мы, официанты, слоняемся без дела по комнатам. Купец с молодым юристом, которым я прислуживал, просидели часа два. Последний, видимо, не охотно пил, но не дерзал перечить своему доверителю и в угоду ему опрокидывал рюмку за рюмкой. Купец над ним «куражился» и несколько его третировал. Адвокатик, не стесняясь присутствием «холуя» и считая себя один на один с его степенством, позволял над собой довольно бесцеремонные шуточки. Он даже сам себя вышучивал…
— Ну, скажи по совести, — спрашивал его купец, — ведь ты взялся бы вести дело против отца родного?
— Наша обязанность такая, ха, ха, ха, если можно сорвать куш, какое хотите дело возьмем.
— И сирот разденете, по миру пустите?..
— Если на законном основании, ха, ха, ха!
— Ах вы…
— Ха, ха, ха!..
— Ну, так с меня сколько же сорвать хочешь?
Купец говорил ему «ты», а он почтительно «вы». Они поторговались, рассчитались и встали.
В зале никого не осталось. Я пошел к «товарищам», которые продолжали еще пить в кабинете. Там оказался и «старшой».
— Ну, новичок, успел уже нажить?
— Да у этих подьячих наживешь, — ответил за меня Семён, — поди, гривенника не получил?
— Ни гроша, — подтвердил я.
— Вот и служи таким архаровцам. Так и смотри, что с тебя возьмут на чай!..
— Ну, вы тоже младенцы! Поди маху дадите! Тоже палец в рот не клади, — заметил «старшой».
— А то, что же, зевать? Наше дело такое: прозеваешь — сиди на бобах!
— Как вы вчера компанию-то из цирка обработали?
— По два целковых на брата пришлось!
— Расскажите, в чем дело? — обратился я к «коллеге» с бакенбардами.
— Да ничего особенного. Они заказали крюшон, потом другой, третий. Угощали актерок каких-то. Мы им первый-то крюшон сделали как следует, а второй и третий на простом спирту из сорокакопеечного красненького, с апельсинами и сахаром. Они и не расчухали, а взяли с них по семь с полтиной, да еще обсчитали на четыре рубля в итоге.
— Важно. И не спорили?
— Какой спорили! Они все хотели платить; мы чуть с троих не получили по тому же счету! Жаль, не очень перепились, а то получили бы!..
— А буфетчик разве не смотрит?
— А что он может смотреть? Мы за буфет марки платим, почем он знает, кто и сколько подал в такой-то кабинет? Мы служили тогда вчетвером, все подавали, поди разбери, что было подано. Ведь компаний в ресторане много, разве буфетчик может уследить, кому что подавали? Мы его (буфетчика) счет писать заставляем; говорим ему — он пишет; что скажем, то и напишет. Тут никто ничего не разберет.
— А если бы завести такой порядок, как в Выборге? Там гости расплачиваются только с буфетчиком. Слуга говорит, сколько чего он подавал, а буфетчик получает.
— Ну, тогда нам всем могила! Кто же тогда будет служить без жалования!
Пробило три часа.
День тянулся без конца. Работы никакой. И зачем все официанты приходят с утра, когда нечего делать? Отчего не завести дежурство?
— А что ж дома-то делать? Здесь нет-нет да и перепадет какой-нибудь заработок. По крайней мере, сыты. Сейчас нам обедать дадут. Вот в больших ресторанах: у «Палкина», в «Ярославце» или в кафешантанах, там собираются вечером, а день спят; зато и харчей не полагается, а у нас обед дают. Сходите-ка на кухню.
— Нет, мне неловко, я ведь новичок, пойдем вместе.
— Ну, я схожу, а вы приборы соберите в кабинет да скажите другим, чтобы шли обедать.
Через полчаса сели обедать. На столе дымилась большая миска и лежало несколько краюшек хлеба. Для каждого — по ложке и одна общая салфетка. Ели все из миски. Я захватил своей ложкой какой-то неопределенной жижи и с трудом проглотил.
— Не хочется, — сказал я, положив ложку.
«Коллеги», однако, уписывали с аппетитом и выхлебали всю миску до дна. Меня командировали за вторым блюдом. Я притащил огромную сковороду жареного картофеля и каких-то мясных обрезков. Повар не пожалел сала, которое испортилось, и его все равно надо было выбрасывать. Сковорода вся была залита жиром. До этого угощения я тоже не решился дотронуться, хотя очень скоро сковорода была очищена; ели тоже сообща, прямо со сковороды, тыкая вилками. Пообедали в общем сытно и заказали себе чаю в складчину, на собственный счет. За чаем просидели до семи часов вечера, мирно беседуя о своих делах и делишках. В начале восьмого приехал «сам» и все слуги врассыпную бросились к своим «местам»…
Стал и я на свое место с салфеткой под мышкой. «Сам» был мрачен, недоволен… Буфетчика он «облаял» за плохую торговлю и теперь смотрел к чему-нибудь привязаться в залах. Поравнявшись со мной, он вперил в меня гневный взор.
— Ско-о-от!
Я ничего не ответил. Подбежал «старшой».
— Он первый день только, — залепетал он, указывая на меня.
— Уб-ра-а-а-ть!
И «сам» пошел дальше. Я ничего не понял; после оказалось, что я не отвесил «его владычеству» поясного поклона и даже совсем не поклонился…
— Тебе надо завтра выпросить прощение, а то выгонит, — сказал «старшой».
— Хорошо, — ответил я.
Завтра меня и так здесь не будет; мне нужно еще интервьюировать другие кабаки…
Вот и вечер… Стали собираться гости, компании. Слуги суетились, бегали. Тут я заметил, что мои столы оказались и самыми неуютными, и невыгодными — гости садились все по уголкам, а проходных столов избегали. Для меня это было очень кстати, потому что, не занятый беготней, я легче мог наблюдать.
Вот вошли пожилые люди, компания молодежи, три компании с дамами, несколько парочек… Входят все прилично, скромно, тихо. Слуги — настоящие артисты своего дела: как ловко каждого встречают, усаживают и распинаются в услугах. Точно ветром их носит по коридорам и залам, от стола к буфету, от буфета на кухню. И какое искусство проявляется там, в коридорах! Одни сортируют посуду, другие заготовляют белье, третьи доедают объедки с тарелок, четвертые сливают опивки, потом что-то стряпают пальцами на блюде, прежде чем внести блюдо в зало. Если б этот гость, которому сейчас так мило подали желе, видел бы, как шестерка пальцем ровнял это желе и облизывал свой палец!.. Или пресловутая салфетка под мышкой, которою только что отер пот на лице и протер тарелку для жаркого… А с каким цинизмом повар на кухне обращался с провизией? Брр…
Час ночи… Ресторан совсем полон… Заняли и мои столы. Приходится бегать…
За моим столом сидела девица с пожилым господином, по-видимому, из приличных… Девица вышла и, проходя мимо меня по коридору, шепнула:
— Дай мне полтинник…
Я отрицательно покачал головой… и досталось же мне после! Каждый бутерброд пришлось менять три раза! Все нехорошо: сначала фыркала девица, а потом стал покрикивать и господин. Чуть до скандала не дошло! При расчете не признали бутылки пива и меня жуликом обозвали.
После часа начался настоящий содом.
— Ну, много ли ты выручил? — спросил меня Семен, когда двери «Нанкина» закрылись, и последняя компания гостей вывалилась из ресторана…
Я усмехнулся. За день я «нажил» 30 копеек, но пришлось отдать за спорную бутылку пива 20 копеек, опустить в кружку 20 копеек и заплатить за общий чай 18 копеек. Так что в итоге получился минус в 28 копеек, не считая расходов на собственное существование.
— Ничего, — ответил я, — нажил, только я вот не могу понять, какое назначение имеет наша кружка, куда мы опускаем свои двухгривенные? Ведь это четыре рубля в день или тысяча двести рублей в год. Неужели мы на такую сумму перебьем посуды, тем более что когда посуду бьют гости, с них за это получают деньги. Значит, куда же идут эти тысяча двести рублей в год?
— А это в распоряжение «старшого». Он за все отвечает, и в его распоряжение идет все, опускаемое в кружку.
— Почему же кружка не составляет артельной собственности? Ведь все мы в ней участвуем, и пусть из нее возместят хозяину ремонт посуды, а остальное разделят на всех, пропорционально, кто сколько времени служил.