Непарадный Петербург в очерках дореволюционных писателей — страница 26 из 60

олбняке. Каждый из них смотрит на акт смерти, как наши кухарки на полено дров, которое надо швырнуть под плиту, чтоб оно горело и давало кухарке нужную для её существования обстановку.

Гробовщик без покойника то же, что кухарка при холодной плите, т. е. без дров. Зато свои «дрова» гробовщик добывает такими путями и средствами, на которые решится не всякий рыцарь большой дороги или глухого леса. Я познакомился с одним гробовщиком, который, смеясь, рассказывал, что его несколько сот раз спускали с лестницы, травили собаками, обливали помоями, отправляли в часть, избивали «товарищи» до полусмерти, а он всё-таки не только жив и здоров, но нажил каменный дом и капиталец.

— И знаете, благодаря чему? — спросил он. — Только потому что я никогда не обижался: меня спустят с лестницы или швырнут в меня поленом, и я через несколько минуть опять тут, сделаю самую траурную рожу и стою. Бывало десять раз выгонят, а на одиннадцатый дадут заказ. Только этим и брал.

Совершенно также относятся к «делу» все гробовые парии! Цинизм самый грубый и бесстыжий ко всему святому, дорогому, начиная с неостывшего ещё трупа и кончая исступлённым горем осиротевших. Все это для гробовщика и факельщика предмет наживы, барыша, счастливого случая, которым он пользуется, чтобы рвать и рвать, посмеиваясь втихомолку, отпуская остроты и каламбуры. Очень многое из быта «траурных стрелков» совершенно непечатного свойства, так что я далеко не могу дать читателям полной картины пережитых мною за эти шесть дней впечатлений, но и того, что можно рассказать, довольно, чтобы согласиться со мной.

Да эти люди близки к тому, чтоб их назвать «органическими кладбищенскими существами»! Если бы мне предложили на выбор каторжную тюрьму или «Пироговскую лавру», я, не задумываясь, выбрал бы первое.

Расскажу по порядку мои шестидневные скитания.

Первый день, я разыскивал место найма и посетил «бюро» братьев Шумиловых[131], Архипова[132] и десяток мелких гробовщиков. Второй день я провёл в «Пироговской лавре» и на «малковской бирже». Третий — участвовал в православных похоронах, четвёртый — в лютеранских, пятый — в католических. Вечера этих дней я проводил в мастерских гробовщиков и среди их служащих. Последний день был посвящён мною «Горячему полю» и кладбищам. Попутно я познакомился с похоронами евреев, татар и наших раскольников.

1. В бюро

В стареньком рваном пиджаке и таких же брюках, в картузе, опорках и с привязной бородой я отправился наниматься к гробовщикам. Первый, к кому я попал, владелец «Высочайше утверждённого» бюро московский гробовщик Быстров[133]. О, какая это огромная теперь персона среди «траурного мира». Это не гробовщик, нет! Не простой похоронных дел мастер, а глава и представитель похоронного бюро! Да-с, голыми руками не трогайте! Мне ли, жалкому факельщику, подступиться к такой персоне! Да я и не рискнул открыть зеркальные двери важной величественной конторы; я пошёл со двора и тут узнал, что совершенно напрасно стал бы беспокоить важного гробовщика… Никаких факельщиков, как равно никаких «должностных» лиц, у «бюро» нет… Они также, как и все гробовщики, набирают подёнщиков для отправления всех погребальных служб. На дворе два мужичка чистили траурные попоны и ливреи. Они довольно бесцеремонно огрызнулись на меня:

— Много вас шляется на «бирже», ступай, убирайся…

— Да ты чего глотку-то дерёшь? — ответил я и показал ему уголок рублёвой бумажки? — Хочешь поднесу?

— Хо-че-шь… Поди, сам не хочешь! Слизнул верно! Ну, иди на уголок.

— К Летнему саду?

— Да… Я сейчас только кончу вот попону…

— Кончай, я подожду, у меня дело есть. Вы с похорон?

— Да, анерала с Моховой хоронили…

— Ну, ведь у вас все больше анаралов хоронят…

— Ещё бы! Бюра! Кому же, как не нам, важных господ хоронить? Сегодня две процессии пошли… Одна 800, а другая 1,100… Во как зашибаем!..

— Молодцы… А ваш хозяин дома?

— Нет, он в Москве. Там купца-миллионщика хоронит… ну, идём, что ли.

Мужичок, с головой похожей на копну пакли, из которой торчит один сизый нос, покровительственно протянул свою корявую, бронзового цвета, лапищу.

— А ты у кого работаешь?

— Без места, родимый. Продаюсь. Ищу, вот, работы, хочу в факельщики что ли, поступить.

— Дура ты этакая! Нешто факельщики у гробовщиков бывают?

— Ну, в читальщики или другую какую должность.

— Никаких должностей нет, окромя траур вот чистить, либо двор подметать. Нешто наш хозяин, можно сказать, в обеих столицах первый, и тот никого не держит — все подрядчики поставляют: и факельщиков, и чистильщиков, лошадей, кареты, даже гробы на Охте с подряда делают — семнадцать с полтиной десяток.

— Так. А ты, земляк, какую, значит, должность справляешь?

— Я на двору и, окромя того, значит, для поручениев.

— Каких поручений?

— А вот поставь флакончик и потолкуем, может, и тебя пристрою куда ни на есть.

Когда мы уселись на грязной половине гостиницы у Цепного моста и нам подали косушку с кислыми огурцами (полусгнившими, прошлогодними), я навёл разговор на «поручения».

— Моё дело, брат, маленькое. Когда бюро принимает заказ, я сейчас должен оповестить, значит, всех подрядчиков и наборщиков для нарядов. Сколько, примерно, надоть лошадей, читальщиков, факельщиков, карет, ельнику. Всех обегаю и наказы дам. Ну, иной раз и перепадёт гривенник, а то и двугривенный. Концы-то немаленькие: к старосте читальщиков на Загородный, оттуда в «Пироговскую лавру» к наборщику и потом дальше.

— Наборщик кто у вас?

— Ефим. Славный парень, брат: степенный мужик, у него до 60 факельщиков под рукой! Он в полчаса две-три смены может набрать и предоставить.

— Вот ты меня к этому Ефиму отрекомендуй. Я тебе целковый деньгами дам и угощение.

— Можно, отчего нельзя; Ефим меня обожает: он мужик степенный. Он и на Шумилова набирает: с мелочью не ведёт делов, только на листократов работает. А что-же ты не пьёшь?

— Я не могу, с похмелья голова болит; ты пей, пей, ничего.

— А что же ты места не поищешь? Служить покойнее.

— Зашибаю больно; долго выдержать не могу, а запил — шабаш!

— Да, ефто при месте невозможно, значит; да и Ефим браковать будет.

— А ты не говори. Я на дело не прихожу, когда пью; ему убытка не будет.

— Это точно. Ну, будь здоров. А к Ефиму можем сегодня под вечер сходить. Приходи.

— Ладно, приду.

Мужичонка окончил вторую косушку и, вставая, опять протянул лапищу.

— Ну, ладно, спасибо. Так, значит, приходи часов в 7–8.

— А мне нельзя ли у вас побыть до вечера? Мне идти-то некуда; ты скажи — земляк пришёл; я посижу на кухне.

— Можно, посиди, отчего же. Ты парень не ледящий[134], коли две косушки поставил. Пойдём.

Мы вернулись в бюро. Меня интересовала обстановка, люди. Егор провёл меня на кухню. Здесь варили… какой-то клей с охрой для подкраски чего-то. Две женщины шили саваны; обе немолодые и обе с багровыми пятнами под глазами; на кухню выглянул какой-то благообразный господин.

— Егор!

— Я-с, — отозвался Егор, подбегая к господину.

— Наряд. По шестому разряду. Послезавтра вынос на Волково.

— По шестому, — сделал кислую гримасу Егор, запустив пятерню в свою паклеобразную шевелюру. — Это и завтра можно оповестить.

— Сходи сегодня, завтра некогда будет; два выноса у нас, ты с ельником пойдёшь. А где Илья?

— Попоны чистит. Я подожду, может ещё заказ будет.

Господин скрылся.

— Кто это? Спросил я.

— Миколай Семенович, главный приказчик. Он за хозяина теперь. Деньги нажил. Весной сразу схватил пятьсот.

— Да ну? За что?

— После скажу.

На кухню вышел другой мужичок, чистивший с Егором траур во дворе, когда я пришёл.

— Егор, скажи Михаилу Степановичу: там привезли с Охты гробы, два десятка, куда скласть? В сарай али в амбар?

Егор пошёл в контору, я вышел во двор. На ломовом возу штабелями были сложены некрашеные остовы гробов. Дерево сучковатое, неровное; доски плохо пригнаны, со щелями, очень тонкие. Работа, видимо, небрежная.

— Ну, пойдём вместе, — вышел Егор, — к Ефиму. Кстати, я тебя, может, пристрою. А рупь когда дашь?

— Сейчас отдам, как только Ефим возьмёт.

— Возьмёт.

Мы зашагали с моим «покровителем». Он шёл не совсем твёрдо. Косушки на него повлияли.

2. Пироговская лавра

Солнце было уже на закате, когда мы с Егорушкой, после нескольких остановок в пути под красными вывесками, достигли Малкова переулка[135]. Знаете, читатель, такой переулок? Это между Садовой и Фонтанкою, около Юсупова сада и Александровского рынка. Как только мы завернули за угол Садовой — физиономия благоустроенной столицы, первоклассного европейского города исчезла бесследно, и мы очутились в какой-то глухой провинциальной фабрично-ремесленной слободке. Направо глухая стена рынка, налево трактиры. Переулок полон народа. Играют на гармонике, поют, ругаются, кричат, дерутся, обнимаются с женщинами. Полная свобода, простота нравов, циничная откровенность и отрицание всякого понятия о приличии и общественном благоустройстве. Точно все законы, правила и приказы по полиции не имеют ни малейшего отношения к Малкову переулку!

Публика чувствует себя здесь полными хозяевами переулка, не признающими ни малейшего вмешательства в их дела, быт и условия жизни. Это не только их родина, отечество, но майоратное владение, дешёвый надел. А сама публика? Половина босые или в опорках, все без «головных уборов», в рубашках и шароварах с большими изъянами. Все под хмелем или в большом хмелю. Сидят, стоят, лежат, ходят, гуляют группами или парами, кто как хочет и где хочет. По рукам ходят косушки и полштофы. Бабы с корзинами выстроились вдоль панели и продают ягоды, апельсины, яйца, печёнку, пироги, рубец. Каково качество всех этих продуктов можно судить по тому, что «товара» дороже 3–4 копеек нет.