— Не дам, — отвечает гробовщик.
Нужен ломовик отвезти утопленника в часть.
— Не повезу, — говорит ломовик.
Еще бы! Все это надо сделать даром. Для уборки палых собак и кошек городская управа имеет подрядчика, которому платит деньги, а до мёртвого тела никому дела нет! На это никаких сумм не ассигновано! «Бюро» также не имеет разряда для похорон дешевле 50 рублей, а ведь с мёртвого тела взять нечего. Один крестик на шее, да и тот медненький.
Однажды прибегают сказать, что в меблированных комнатах второй день сидит мертвец. Как сидит? Так. Сидел и умер. Прислуга номеров только на другой день заметила, что сидящий мёртв. Дали знать полиции. Врач пришёл — говорит, умер ударом, и ушёл. Следователь приехал, составил акт и уехал. Надо покойника похоронить. Местный околоточный надзиратель предложил хозяйке меблированных комнат похоронить.
— Помилуйте, да он мне за комнату не заплатил, а тут ещё хоронить!
Стал околоточный просить больничного гробовщика.
— Это не моё дело. Я хороню только из больницы.
Пошли к другим гробовщикам:
— Вот ещё! была надобность!
А похороны-то три целковых: гроб да ломовик.
Но у города нет и этих сумм, ассигнованных по смете.
Заканчивая своё «мрачное» интервью, я ещё раз высказываю надежду, что на указанные возмутительные безобразия, сопровождающие почти каждые похороны, будет обращено должное внимание и безобразия эти отойдут в область преданий. Необходимо, казалось бы, передать дело погребения и устройства похоронных процессий в распоряжение церквей, монастырей или благотворительных заведений.
Николай Платонович Карабчевский «Полицейские дома в Петербурге»[142]
Полицейские, или — как их прежде называли — «съезжие» дома, со своими обсервационными каланчами на верху, разбросаны в разных местах столицы.
Всех их счётом двенадцать по числу полицейских частей Петербурга. При каждом из таких полицейских домов имеются специальные места заточений для разного рода заключённых, так или иначе заарестованных полицией.
Сюда стекаются самые разнообразные элементы.
Оборванная, грязная ватага ночных беспаспортных бродяг, застигнутых полицейской ночной облавой: безобразно пьяная публичная женщина, за пять минуть перед тем шумевшая и собиравшая толпу на проспекте; только что пойманный вор, с поличным в руках; извозчик, раскроивший оглоблей череп прохожему и, наконец, ещё весь дрожащий, бледный убийца, с несмытой кровью на руках, — все эти жертвы случая или печальных столкновений, вплоть до полупомешанного седого старикашки, с импровизированной офицерской кокардой на картузе, заблудившегося посреди бела дня и не знающего, где его дом, — все эти «подозрительные» в каком бы то ни было отношении личности влекутся рукой полицейского стража за одну общую решётку.
Второпях все это сваливается в одну общую кучу для того, чтобы потом сортироваться, препровождаться, караться, высылаться и т. п.
Нам довольно близко довелось наблюдать внутреннюю жизнь двух-трёх таких полицейских домов столицы, и думается, что некоторые из этих наблюдений, несмотря на то, что они относятся ко времени, когда полицейские дома служили ещё приютом и для подследственных арестантов и для лиц, отбывавших наказания по приговорам мировых судей[143] не лишены и теперь некоторого значения.
Места заточения во всех полицейских домах устроены приблизительно одинаково, по одному типу. Длинный общий коридор тянется вдоль капитальной наружной стены, в которой проделаны большие решетчатые окна, нередко выходящие на улицу, и другою, внутренней стеной, составленной из ряда непосредственно примыкающих друг к другу клеток — арестантских камер. Над дверьми каждой из таких камер, различающихся между собою лишь по объёму, прибита жестяная дощечка с надписью, изображающею принадлежность заключённых к той или другой группе или категории.
Все так называемые «общие» камеры устроены приблизительно одинаково: широкие нары, идущие несколько наклонно с двух противоположных сторон, загромождают, обыкновенно, всё помещение и оставляют затем небольшой свободный проход, где из двадцати заключённых могут ходить или, вернее, топтаться на месте трое-четверо, остальные же 16–17 человек обречены на вседневное и всенощное лежание в растяжку или сиденье «по-турецки» на своих койках.
«Общих» камер в каждом полицейском доме бывает обыкновенно три, не считая женских, которые безусловно отделены от мужских и существуют только при некоторых полицейских домах.
За исключением камеры для «благородных», которая также имеется не везде, остальные три общие камеры составляют в сущности одно целое, так как они отделены друг от друга лишь дощатыми перегородками и одной сплошной решетчатой шпалерой, выходят в общий коридор, где даже негромкий говор слышен из одного конца коридора в другой.
Эти de facto нераздельный каморы предназначались, тем не менее, для заключённых трёх совершенно различных категорий, как свидетельствовали об этом жестяные патенты, гласившее последовательно: «камора следственная», «камора мировая» и «бродяжная» или — более гуманно называемая собственно — «общая».
Таким образом, всё это «замкнутое» (в буквальном смысле слова), общество, как и всякое людское общество, делилось на ранги, сообразно патенту, вывешенному на видном месте.
«Господа следственные», — как величали их цивилизованные сторожа, а иногда и сами смотрители, — пользовались некоторым почётом и преимуществом, например, пред «господами за мировыми», которые, представляя из себя нечто вроде tiers etat[144], в свой черёд относились с пренебрежением к своим соседям, уже не «господам», а просто — «бродяжным».
Такая градация, выработанная местными нравами, казалась тем более забавной, что между последними, т. е. «бродяжными», подлежащими частью высылке на родину, частью удостоверению в личности, попадалось более всего честных людей, повинных лишь в относительно пустой неисправности по части нашей пресловутой паспортной системы.
«Бродяжные» (большею частью, горемычные бобыли) отличались от других и своим костюмом. Редкий из «следственных» или «мировых», для сбережения собственного платья, наряжался в казённый холстинный халат (такие халаты выдавались от попечительного комитета о тюрьмах); между тем как «бродяжные» в большинстве случаев все сплошь были наряжены или в полосатые халаты, придающие им больничный вид, или в общеарестантские сермяги, которые делали их тогда похожими на колодников.
Результаты таких «сословных» градаций всей своей тяжестью падали на «бродяжных», выражаясь в том, что их посылали по утрам пилить дрова, мыть лестницы и ретирады, между тем как «господа следственные» и «за мировыми» подлежали лишь более лёгким домашним работам, как-то: выметании полов, стиранию пыли и т. д.
Здесь кстати заметить, что внешняя чистота и порядок в полицейских домах всюду замечательны. Камеры и особливо коридоры имеют обыкновенно блестяще-лакированный вид. «Бродяжные» в поте лица своего трудятся над этим, и чуть ли не каждые полчаса раздаётся голос смотрителя или его помощника: «ребята, пройдись швабрами!»
Иные из смотрителей, наиболее усердные по службе, заводят даже на собственный счёт щётки и воск для натирания полов; и тут-то стоит посмотреть, как выплясывают «бродяжные» в своих полосатых, развевающихся халатах, стремясь придать заново выкрашенному полу вид самого безукоризненного паркета.
Для избавления местных обитателей от ещё более местных паразитов, еженедельно производилась посыпка нар и тощих тюфяков каким-то специальным снадобьем. Но и этот усовершенствованный способ истребления человеческих паразитов обыкновенно мало достигал цели, и оставлял ещё широкое поле для практикования более первобытных, но зато неукоснительно верных, способов их истребления.
Каждые две недели заключённых всех полицейских домов водили в баню Литовского замка. Путешествия эти совершались обыкновенно ранним утром, когда столица едва начинает пробуждаться. Для устранения побегов, легко возможных при таком многолюдном шествии, препровождаемых в баню арестантов обязательно наряжали в серые колпаки без козырьков. Мытье в бане собственного грешного тела, а вместе и белья, которое тут же сушилось и часто снова одевалось, доставляло засидевшимся на месте арестантам немало удовольствия.
«Благородные», согласно установившемуся обычаю, вовсе освобождались от обязательного хождения в баню. Они предпочитали отдать себя в жертву неопрятности необходимости пропутешествовать по улицам столицы в столь разношёрстной компании.
Внутренняя жизнь в арестантских камерах всех полицейских домов весьма однообразна.
В камерах и коридорах на самом видном месте вывешены печатные правила «Инструкции», весьма подробно регулирующие жизнь заключённых. Её постановления весьма предусмотрительны; они не только определяют внешний порядок будничной жизни заключённых, но имеют в виду, по возможности, подчинить себе и нравственную их личность.
Что касается до внешнего распределения времени, по занятиям, то занятия эти исчерпывались удовлетворением общим потребностям арестантов. В шесть часов утра (зимой часом позже) при понуканиях дежурных сторожей: «вставать! все вставать!» — арестанты пробуждались от сна, наскоро убирали койки и приводили себя в порядок. Затем раздавалось громогласное: «смирно!» — являлся смотритель или его помощник с журналом в руках, для того чтобы сделать общую, именную перекличку. После переклички арестанты всех камер (кроме секретных, о которых речь впереди) собирались в общий коридор «на молитву», причём какой-нибудь доморощенный тенорок запевал «Отче наш», а остальные арестанты подтягивали ему общим хором.
Вслед за молитвой все снова расходились по камерам, и наступал самый оживлённый момент в жизни заключённых — полицейские служителя разносили по камерам оловянные чайники громадных размеров с «казённым» кипятком для заваривания чая. Чаепитие продолжалось обыкновенно добрых полчаса. Присев на корточки на своих нарах, арестанты, не торопясь, прищёлкивали сахаром и с расстановкой глотали горячий напиток из массивных оловянных кружек.