Собакин, когда трезв, тих и робок: его на квартире почти и не слышно и он редко ходит со двора. Если ему не удаётся выпить, то он частенько ест один хлеб с водой, а не пойдёт просить: но как только выпьет стакана два-три водки, то готов идти куда угодно. Иногда он берёт кого-нибудь в провожатые и ходит под видом слепого по рынкам, магазинам и к разным лицам, известным своей добротой, а иногда вооружается костылями и двигается, волоча ноги. Но, как только, настреляв, подходит к воротам Вяземского дома, то бросит костыли и с песнями, криком и отборной бранью, тряся над головою набранным им подаянием пляшет и скачет по двору.
Когда же ему придётся получить порядочное вспомоществование, то он берёт извозчика и, также с песнями и криком приезжает в Вяземский дом, где у Степаныча и в других квартирах нередко в тот же день пропивает свою получку.
Пьяный он кричит, ругается, озорничает до нахальства и не даёт покоя никому в квартире, не только днём, но и ночью. Сколько ему ни говори, упрашивай, ни усовещивай, он не будет слушать, а ещё больше начнёт озорничать. Его можно унять только силою, но он очень хитёр и если видит, что до него хотят добраться серьёзно, сейчас начинает шутить, смеяться, плакать так, что поневоле на него плюют и махают рукой.
Собакин за прошение милостыни был выслан по этапу и лишён столицы на три года. Тогда он приходил сюда только на несколько дней, чтобы получать пенсию: остальное же время бродил по окрестностям Петербурга, начиная от Царского Села до Чудова, а когда поспевали грибы — уходил в лес за Охту, где проживал до осени в шалаше, собирая грибы и продавая их на Пороховых или на Охте. Теперь его срок кончился, и он свободно прописался на квартире у Степаныча.
Несмотря на все причиняемые им беспокойства, несмотря на его безграничное озорство, Степаныч относится к нему очень снисходительно, потому что Собакин более других оставляет денег в его коморке.
У самых дверей на отдельной скамейке занимает место Саша Столетова, по прозванию Пробка.
Сколько лет Пробке никто не знает, да она и сама этого не знает. Ей можно дать и сорок, и шестьдесят, потому что лицо её настолько обезображено, что даже самое время отказалось сделать на нём какой-либо отпечаток. Пробка помнит только, что когда-то она была солдатской дочерью и затем, давным-давно, уже приписана мещанкой в Шлиссельбург.
Пробка пала ещё в ранней молодости и долго находилась в известном тогда на Сенной «Малиннике»[172], а когда поустарела, то хозяйка выгнала её и она скиталась в Таировом переулке[173], в котором существовали заведения ещё грязнее, чем в «Малиннике». Наконец, она стала уже негодна и для этих заведений.
И вот, она перешла в Вяземский дом. Дни она стояла, как и теперь ещё стоят подобные ей женщины, в кабаке; но её и здесь уже стали обегать. Тогда она завела себе любовника, безногого георгиевского кавалера, который заставил её добывать ему деньги на пропой. С тех пор Пробка начала «стрелять», но она не заходила дальше Сенной. Её благотворители исключительное сенные торговцы: мясники, рыбаки, зеленщики, селёдочноки и др.
Пока быль жив её кавалер, он из своего пенсиона платил по третям за квартиру за себя и за неё, а она обязана была приносить ему каждый день торбу хлеба, говядины для щей и шесть гривен денег. Когда ей случалось не принести положенной контрибуции, он её бил немилосердно и таким образом выбил ей левый глаз, все зубы и переломил переносье. А сколько доставалось её бокам, спине и т. п. — нечего и говорить: я думаю, ни одна ломовая лошадь под кнутом пьяного извозчика не вынесла того, что выпало на долю Пробки.
Но она оставалась жива: от неё как будто отскакивали побои, и вероятно, поэтому она и получила название Пробки.
Лет семь назад, Пробка попала в Комитет для призрения нищих. Её назначили к высылке, и она, по совету своего возлюбленного, пожелала отправиться на его родину в Ростовский уезд Ярославской губернии, куда и он обещался приехать; но вскоре после её высылки заболел и с пьянства умер.
Пробка, потеряв возлюбленного, недолго нажила на месте высылки и возвратилась, именем Христовыми, опять в Петербург. Но ей плохо везёт здесь. Её раз восемь уже возвращало в Ростов, так как, напившись, она буянит и попадает в полицию.
Рваная, грязная, безобразная, с растрёпанными волосами, Пробка, шатаясь по корпусам сенновских торговцев, кричит, поёт песни и не хуже любого мужика ругается. Мясники, зеленщики и молодые ребята ради развлечения навешивают на неё разные украшения вроде бараньего хвоста, свиного уха и т. п., обливают водой, пачкают лицо грязью, а иногда украшают лентами, цветами.
Пробка ходит на Сенную раз пять в день и каждый раз приносит корзину мелких обрубков говядины, рыбы, зелени, рваных селёдок и проч. Всё набранное она тотчас же распродаёт в Вяземском доме, а деньги пропивает.
Степаныч, отчасти из жалости, а более из-за того, что Пробка немало пропивает у него в каморке и каждый день исправно платит пятаки за ночлег, держит её без прописки, а когда бывают обходы, то высылает её в коридор, где она забивается за мусорные корзины, или прячет её под нары, застанавливая сундуками.
Василий Алексеев Халюзин, крестьянин Нижегородской губернии Балахнинского уезда, проживает у Степаныча тоже не первый раз, и, как временный жилец без прописки, спит постоянно под нарами.
Халюзин, как и все вообще низовые крестьяне, мужик крепкий, здоровый; он, несмотря на свои пятьдесят семь лет, и теперь ещё легко носит на своей широкой спине четверть ржи[174]или девятерик муки[175].
Смолода Халюзин занимался крестьянством, кое- что зарабатывал на стороне, жил порядочно и даже скопил около тысячи рублей. На эти деньги он принялся покупать лес и каждую весну строил суда, называемый ослонками. Суда эти Халюзин нагружал кладью в Нижнем Новгороде и сплавлял в Астрахань, где и перепродавал их армянам. Так прошло десять лет и в течение этого времени Халюзин продал с барышом десять судов.
В восьмидесятом году Халюзин поплыл в одиннадцатый раз в Астрахань. Но тут случилось какое-то несчастье; вероятно, он или не доставил кладь в срок, пли подмочил или как-нибудь иначе попортил её, только грузовладелец арестовал и отнял у него ослонку. Халюзин начал судиться с купцом и судится теперь уже десятый год. Дело его без всякого результата странствует по разным судам.
С восемьдесят первого года Халюзин шестой раз приходит в Петербург хлопотать по своему делу. Он подавал несколько прошений и в Сенат, и министру юстиции и на Высочайшее имя. Вероятно, ему всюду отказывают и только страсть к сутяжничеству, упрямство и те подаяния, который он собирает здесь, тянут его в Петербург.
Халюзин может быть и не стал бы так скитаться и сутяжничать, если бы был человеком семейным. Но так как его семейство состоит только из одной жены, то он забросил своё хозяйство, отдал землю для обработки соседу, а сам скитается и побирается на все лады. Подавая прошения о своём деле, он вместе с тем упоминает в них о бедности и просит вспомоществования или на ведение дела, или на прокормление, или на дорогу. И такие вспомоществования ему выдавали несколько раз десятками рублей, а иногда отправляли его на казённый счёт на родину. Кроме того, он обращается с просьбами на бедность ко всем известным благотворителям, а на улице не пропустит почти ни одного человека, чтобы не «подстрелить».
Халюзин, являясь в Петербург, никогда не прописывает своего паспорта, потому что считает себя временным жителем, и ему жаль платит больничные и за прописку.
Хотя Халюзин и не обладает умом, но довольно хитёр, пронырлив и весь пропитан ханжеством. При всём этом он вполне русская широкая натура и любит разгуляться. Получит иногда какие-нибудь рубли, является на квартиру и кричит:
— Пётр Степаныч! Ваше степенство! Я сегодня, слава Богу! Хочешь ли тебя угощу? Пойдём в трактир чайком напою, по пирожку закажу. И Алексеевна-матушка, — обращается он к хозяйке, — и ты пойдем, и тебя угощу. А вот старикам-то, старикам-то надо винца поднести. Эй, вы, дураки! Подходите сюда, выпейте водочки. Вот Халюзин каков! Халюзин добрый!
И он поочерёдно начинает звать жильцов в каморку и потчевать водкой, а затем забирает всё хозяйское семейство и отправляется в трактир.
Халюзин готов угощать водкой встречного и поперечного, но вместе с тем он трясётся над каждою копейкой, когда её надо тратить на что-нибудь другое, а набранный им хлеб, булки, селёдки, яблоки и прочее, он перемнёт, перетрёт в мешке, или в карманах, но никогда не поделится с другими.
Проживая здесь в течение пяти-шести месяцев, Халюзин никогда не раздевается и спит постоянно в своей «хорнайке» (поддёвке) и в сапогах, а шапку, кушак, рукавицы и торбу не выпускает из рук и когда ложится, то прячет по карманам.
Степаныч раза три укрывал его, так же, как и Пробку, от полиции, но в последний обход его не удалось спрятать, и он в ретирадном отделении был захвачен и опять исчез.
Так же, как и Халюзин, в нашей квартире ночует всегда под нарами Цымбульский со своей любовницей.
Цымбульский, хотя и старый знакомый Степаныча, но в настоящее время он не постоянный жилец у него, так как не им еет права проживать в столице. Большей частью он ходит ночевать в ночлежный приют в седьмую роту Измайловского полка. Но так как там мужчины разделены от женщин, то он довольно часто, с позволения Степаныча, остаётся у нас: Днём Цымбульский постоянно пребывает в нашей квартире: тут он и обедает, и отдыхает.
Цымбульский происходит из польской шляхты. Отец его был управляющим у какого-то богача-пана и, во время своего управления, нажил несколько тысчонок капитала. На эти деньги он приобрёл в Гродненской губернии маленькое поместье, которое и оставил двум своим сыновьям.