— Пятак! — раздаётся чей-то голос.
— Так!.. Так!.. — вторят все новые н новые голоса. Причём так есть не что иное, как сокращённое «пятак».
Вы то и дело слышите перестрелку: то тут, то там набавляют пятак. Долго продолжалась эта перестрелка, и цена вещи понемногу подымалась в гору… Так!.. Так!..
— Кто больше? — окликнул аукционщик и ударил молотком.
— Раз! Кто больше? Никто?
Вдруг среди всеобщей тишины, со стороны татар раздался чей-то голос — громкий, словно иерихонская труба.
— Полтынник!.. — крикнул один из татар.
— Пятак! Так!.. Снова возгорелась перестрелка, и когда она немного поутихла, снова раздался знакомый грубый голос татарина, с восточным акцентом:
— Полтынник!.. — победоносно выкрикиваете татарин.
— Никто больше?
Воцарилась тишина.
— Тайбулин! Вещь за тобой!
Рослый, толстый татарин, в бархатной тюбетейке, полез в бумажник, а ему в это время принесли с эстрады драповое пальто.
Перед началом аукциона каждая вещь тщательно осматривается маклаками и татарами. Подобно тому, как естествоиспытатель исследует в лупу какое-нибудь насекомое, так точно татары рассматривают на аукционе полотно, шёлковые ткани, одежду и проч. Купленный вещи они перепродают с хорошим барышом.
Этим делом занимаются исключительно нижегородские татары.
— Куда вы сбываете вещи?
— В Александровский рынок продаём!
— И больше никуда?
— В провинцию отправляем! В Новгород, в Псков!
— А на Нижегородскую ярмарку петербургская одёжа идёт?
— Как-же! Идёт! Наши на ярмарке петербургским старьём торгуют!
— Где-же именно?
— А там есть «Ярославский ряд!» — одёжей торгуют…
— Много отправляете?
— На десятки тысяч!
Долго ещё продолжался аукцион. На этот день пущено было в продажу 500 номеров, преимущественно одежды. Большинство №№ были куплены татарами. По окончании аукциона, когда все уже расходились, один из татар с самодовольной улыбкой рассматривал приобретённые вещи, стоя у окна.
— А что, «князь», дёшево купил?
На аукционе бывают почти всегда одни и те-же покупатели — маклаки и татары.
Фамилии каждого из них известны аукционщикам.
В столице насчитывается до десяти тысяч татар. Живя вдали от родины, татары, однако же, крепко держатся религии и обычаев своих предков и не смешиваются с другими элементами столичного населения. Так в Петербурге они имеют свои молельни, конебойни и мясные лавки.
На конебойне ежегодно убивается семь тысяч лошадей. Татары имеют четыре мясных лавки. При входе в татарскую мясную лавку вы заметите над дверями прибитую вывеску, на которой нарисован конь вместо нашего быка. На вывеске надпись: «Торговля мясом из татарской общественной конебойни». Отборная вырезка конины для бифштекса стоит 8 —10 копеек за один фунт.
Лошадей для убоя татары покупают на Конной площади[197], где бывает торг лошадьми. Многочисленные барышники снуют около своих лошадей, расхваливая прекрасные качества их! Обыкновенно, каждый покупатель тщательно осматривает у лошади зубы, ощупывает мышцы, треплет лошадь по шее, тянет за хвост.
На Конной площади продают и старых заезженных лошадей, негодных более для работы. Этих «росинантов» покупают татары, но только никому уже не перепродают, а оставляют для себя — на потребу, на убой.
Тридцать отборных кляч уныло стояли, повесив головы. Казалось, если они тронутся с места, то загремят своими костями. Подъезжает какой-то чухонец на малорослой лошадёнке с потёртыми до крови боками и с оттопыренными рёбрами. Не слезая с саней, чухонец начинает торговаться с татарином.
— «Князь», купи рысака!
— Продай!
— Много-ли дашь?
— Три рубля!
— Мне за неё шесть давали…
— Давали, да, видно, денежки не считали! — бойко ответил татарин.
Чухонец поехал дальше. В это время привели рослую вороную лошадь, чёрную, как ворон. Некогда это быль «буцефал», а теперь от него остался только один скелет, из больной ноги сочилась кровь. Татары окружили лошадь, осмотрели больную ногу и начали говорить между собой по-татарски. По-видимому, происходило нечто в роде консилиума.
— На убой! — решил один из татар.
— Как цена?
— Пятнадцать рублей.
— Пять рублей!
— Пять с полтиной!
— Шесть рублей!
Один за другим татары начали набивать цену.
С приподнятой больной ногой бедное животное своим печальным видом невольно вызывало к себе участие. Увидя большое стечение народа около хромой лошади, подошёл к ней и татарин-живодёр.
— Живодёр идёт! Живодёр идёт! — произнёс кто- то; толпа расступилась, давая дорогу.
Смотря на лошадь и опершись на свою длинную палку, живодёр громко и отчётливо произнёс:
— Кожа да кости!..
— Шесть с полтиной!.. Цена шкуры…
Все молчали.
— Никто — больше?
И лошадь осталась за ним.
К вечеру торг прекратился, и барышники — русские, татары, цыгане и чухны, — стали мало-помалу разъезжаться. Лениво переступая ногами, тронулись и лошади, предназначенные на убой.
— Ну, тругайтесь, на отдых! — крикнул татарин, хлестнув кнутом заморённых кляч.
Татарских молелен три: одна помещается на углу Николаевской улицы и Разъезжей[198], другая — на Лиговке[199] и третья — против Полицейского моста[200].
Соответственно этому, все мусульмане, живущие в Петербурге, подразделяются на три прихода.
Первый приход — самый большой, к нему причислено около трех тысяч человек нижегородских, симбирских и пензенских татар — халатников, разносчиков, извозчиков, дворников.
Ко второму приходу причислены преимущественно касимовские татары: официанты разных петербургских ресторанов и буфетчики на станциях по Николаевской железной дороге. Все буфеты по Николаевской железной дороге, вплоть до самой Москвы, содержатся татарами; прислуга в этих буфетах, официанты и лакеи — тоже татары.
Весь этот лакействующий персонал причислен ко второму магометанскому приходу в Петербурге и в религиозно-нравственном отношении подчиняется ахуну Атауди Баязитову. Этот, так сказать, лакейский приход — самый богатый в материальном отношении.
Наконец, в Петербурге живёт немало татар, состоящих на государственной службе, например, солдаты из татар.
Для них учреждён особый «военный магометанский приход».
Одна из самых больших татарских молелен в Петербурге помещается над трактиром — факт, вызнающий невольную улыбку[201].
Татары сами сознают это неприятное соседство молельни с трактиром, но мирятся с этим неудобством, потому что трудно найти большое помещение за такую, сравнительно, недорогую цену, какую они платят.
Каждую пятницу, ровно в полдень, в молельню собирается от трехсот до шестисот человек татар. Это все — старые наши знакомые, которых мы каждый день видим на улицах: халатники, торговцы платками и казанским мылом, дворники и т. п.
Нарядившись в праздничные костюмы, татары, миновав трактир, подымаются вверх, в молельню. Некоторые из них одеты в шёлковые пёстрые халаты, на голове — белая чалма: верный признак, что «правоверный» побывал в Мекке и Медине на поклонение гробу Магомета.
Поднявшись наверх на площадку лестницы они снимают калоши или валенки и входят в молельню.
Молельня представляет собою большое зало, с невысоким потолком. На полу постланы ковры. В переднем месте, обращённом на юг, стоит стол, покрытый зелёным сукном. Здесь лежит алькоран — священная книга мусульман.
Каждый татарин, входя в молельню, приносит с собой коврик, который он расстилает на полу, и становится на него сам.
Богомольцы становятся в молельне параллельными рядами. Кто пришёл раньше, тот занимает свободное место в первых рядах; опоздавшие стоят позади и не лезут вперёд, не толкают своих товарищей. На стенах молельни нет никаких украшений, если не считать нескольких изречений из Корана, начертанных золотыми буквами на арабском языке.
Большую часть времени, когда совершается богослужение, татары сидят, поджавши ноги — по-восточному и нагнувши головы вперёд, на грудь, в созерцательном настроении. Некоторые из них закрывают глаза.
Звуки трактирного органа слабо долетают в молельню…
Мулла одет в белую, как снег, чалму и в пёстрый шёлковый халат.
В молельне, среди всеобщей тишины и воздыханий, раздаётся заунывное, печальное пение муллы: это он поёт стихи из алькорана.
Все татары сосредоточенно слушают…
У кого нет чалмы, те сидят в шапках. Вход женщинам в молельню безусловно воспрещается. Посторонними лицам, из русских, вход не возбраняется.
Группа петербургских татар, «халатников», в своей молельне производит своеобразное впечатление. Воображение невольно переносится к временам давно минувшим, к временами Куликовской битвы, когда, по выражению Карамзина, «инди татары теснили россиян, инди россияне теснили татар».
Кончилась молитва и татары стали расходиться. При выходе из молельни на лестнице стояло несколько татарских мальчишек-нищих, которые плаксивыми жалобными голосами выпрашивали у «правоверных» милостыню. Татары, что побогаче, охотно подавали.
Гражданские «ахуны» избираются на этот пост самими татарами; они же платят им и жалованье. На наём приходской молельни и содержание ахуна каждый татарин уплачивает по 20 копеек в 1 месяц. Богатые татары жертвуют больше, смотря по усердию.
Раз в месяц ахун обходит квартиры «правоверных», собирая с них доброхотную лепту.
В административном отношении, ахуны подчиняются оренбургскому муфтию, который экзаменует их и утверждает в соответствующих должностях.
Татары давно уже хлопочут об устройстве в Петербурге своей собственной мечети. Устройство мечети разрешено им[202]