Непарадный Петербург в очерках дореволюционных писателей — страница 59 из 60

Малый он ещё несмышлёный и потому городские улицы для него хуже лесу потёмного. По всему заметно, что новичок. Нет у него ни закидки, ни глазу, ни руки извозчичьей, ни сесть, ни вожжи взять, ни править не изловчился ещё; одним словом, не выработал себе этого форсу извозчичьего, в некотором роде своеобразного дендизма, которым всегда отличаются езжалые и бывалые.

Встречные товарищи зубоскалят над ним и обзывают «желтоглазым» — специально-общеупотребительная брань между извозчиками, обращённая по преимуществу на чухон; брань, которая употребляется ими только для своего же брата и никогда для человека другого промысла.

— Извозчик! — раздаётся вдруг у него под ухом. — На Васильевский в пятнадцатую линию пятиалтынный.

— Извольте садиться, — с готовностью откликается Миколка при всеобщем смехе товарищей, которым в самом деле смешно, что мальчуган порядился в чёртов конец за такую плату, а Миколка знай себе погоняет. Он сконфужен и поэтому ему хочется поскорее выбраться из-под глаз и насмешек товарищей.

— Далеко это, сударь? — оборачивается он к седоку.

— Нет, не так далеко, — цедит седок сквозь зубы.

— Вы уж покажите мне дорогу-то, потому я вновь, второй день как выехал, концов-то ещё не знаю, — просит доверчивый Миколка.

И вслед затем в расчёте на недальний путь хочет седаку угодить и пускает во всю рысь свою несуразную лошаденку. Но лошаденка уже давно уморилась и даже взопрела, а конца пути нет как нет. Миколка начинает роптать. Седок упорно и сурово молчит и только на поворотах лаконически замечает своему вознице: «Направо! Налево!» — и возница потрухивает мелкой усталой рысцой. Наконец-то раздаётся давно желанное: «Стой».

Седок молча вручает ему пятиалтынный.

— Что же, сударь, прибавить бы нужно! Экой конец ведь дали! — жалобно умоляет Миколка, но седок со спартански-сосредоточенным видом в глубоком молчании скрывается под воротами дома.

А в удел огорчённому Миколке остаются опять-таки смешки товарищей, которым он рассказывает своё горе: «ничего, паря, хоша хозяин и накостыляет тебе по загривку, зато впредь наука!». Хозяин, действительно, на первый раз, ограничивается длинной рацией[235] да одним подзатыльником. Однако же Миколке и горько, и обидно, и перед другими-то стыдно простоволосым оказаться.

На другой — на третий день часов около двенадцати дня, видит он, идёт ему на встречу, посвистывая под нос, франтик какой-то с хлыстиком. Махнул Миколке рукой, да и прыг, не торгуясь, в дрожки.

— Куда прикажете?

— Пошёл прямо! Да гляди у меня — пошибче. Езды много будет — на чай полтину получишь. Ну! Поворачивай! Живо!

Доверчивый Миколка приятно осклабляется от одного уже посула начайной полтины, и то и дело похлестывает кнутиком свою лошаденку. Езды действительно много. Франтик задаёт изрядные концы, заезжает в рестораны, останавливается по получасу у разных знакомых своих; в одном месте из Большой Подъяческой Миколка по его приказанию какую-то барыньку к Гостиному двору туда и обратно свозил. Заезжал даже лошадь покормить, пока франтик находился у этой барыньки и часов в девять вечера свез его домой, к одному огромному домищу на углу канала[236] и Вознесенского проспекта. Франтик скок с дорожек и говорит:

— Сейчас вышлю… Подожди немного!

Миколка ждёт с добрых четверть часа — не высылает. Прошло человек с пять различных нанимателей — Миколка поневоле отказывается от езды, потому — денег не получил ещё.

— Да ты чего ждёшь-то? Слышь, ты, — окликнул его дворник.

— Да вот денег барин не высылает… Поискать бы его, что ли забыл, надо быть…

— Эге, брат, ищи-свищи, найдёшь ты его, чёрта в ступе, — замечает с улыбкой дворник. — Он, поди-чай, давным-давно стрекача дал на канаву[237]: двор-то ведь тут сквозняк — двое ворот значит…

— Ах ты, дело-то какое! — сокрушается перепуганный Миколка и в ожидании хозяйской гонки с щенячим сердцем и пустой мошонкой отправляется голодный на замученной кляче к себе восвояси. Хозяин на этот раз уже не ограничился энергической рацеей да подзатыльником, а взял вожжи и отвозил ими по спине безвинного Миколке, а энергическая рацея пошла уже на придачу к возке.

Товарищи продолжают смеяться. Оскорблённое сердце Миколки начинает понемногу ужесточается, а ум работает над изысканием способов, какими бы это судьбами поскорее вогнать ему себя под общую стать с остальными товарищами, которым весело живётся и всё удаётся. Миколка начинает перенимать извозчичьи ухватки, учится хитрить и торговаться с седоками, он кое-какие улицы и концы различает и зубоскалит уже понемногу. Он почти опытен — да только не совсем.

Заезжает раз чаю напиться в одну харчевню, «не в обышную», то есть не в одну из тех, где обыкновенно собираются чаевать извозчики, а таковыми местами в центре города являются три наиболее популярные в извозчичьем мире «заведения» — это именно «Александрия» в Толмазовом[238] переулке, «Ерши» у Пяти углов[239] в Разъезжей, и «Одесса»[240] в Стремянной улице.

Заехал наш Миколка в харчевню (дело уже зимой было), лошадь поставил под навес, а сам греться за чайником. Подсела к нему какая-то чуйка[241]:

— Ты из каких?

— Я из ямбургских[242]. А ты с каких?

— А я с под Рамбова[243].

Слово за слово и разговорились.

— Однако, пора мне, — говорит чуйка, всласть накалякавшись с парнем, и убрался себе подобру-поздорову.

Парень во двор к лошадке — хвать — полость новая и подушка с саней пропали. Он туда-сюда, и в харчевню, и к дворнику, и на улице. Куда тебе, и след давным-давно простыл. Взвыл мой парень у ворот стоючи, слезами взвыл. Собралась кучка, народ кое-какой серый, да свой брат-извозчик мимоезжий, окружили парня, расспрашивают:

— Что случилось, робя?

— Да вот у парнишки, пока чай пил, «мякоть» сжулили, — замечает один извозчик другому.

Надо заметить, что очень многие из езжалых извозчиков маракуют кое-что «на байковом языке» — арго наших мошенников, а некоторые даже любят между собой пускать в ход иногда кое-какие байковые термины, когда дело касается покраж. Так, в этом случае, слово «мякоть» означает «подушку экипажную».

— «Мякоть»? Эй, глянь-ка, паря. Да у него и «рогожи»[244] нет. Благо, что «скамейку»[245] ещё не угнали. Теперь, значит, беда в полбеды, а то и совсем беда была бы.

Во всём это мало утешительного. На месте действия появляется градский страж, коего привлекло сюда любопытство при виде скопища. Является он как некий Зевс-громовержец и выдворяет порядок, то есть разгоняет толпу, садится в Миколкины сани и хочет вести его в часть. Миколка чует над собой ещё новую беду, взмаливается, чтобы страж отпустил его. Но страж непреклонен и неумолим, начальство де разберёт. Однако ещё и начальство не вдруг разбирает, и Миколку по ходатайству стража сажают в «сибирку». Сидит Миколка сутки, сидит другие, на третьи является извещённый хозяин, милостивый государь Иван Савельевич, и выручает Миколку из бедовый беды: от пилки дров до таскания воды в частном[246] доме.

А дома — гонка. Опять хозяйская вожжа гуляет по миколкиной спине, опять длинная рация и покоры товарищей. Да в придачу ко всему этому четырёхмесячный вычет из жалованья за утраченные вещи. Тут уже всё припомнил Иван Савельевич: и конец на Васильевский за пятиалтынный, и фертика, что «дал стрекача на сквозняку», и иные недочёты — всё, как есть дочиста припомнил, на костяшках отчислил, да и поставил в строку: «за всё, мол, вычту теперь одним счетом разом».

Миколкино сердце окончательно уже ожесточилось, да и двухсуточное сидение в арестантской, где всякого народа вдоволь, а больше всего шатаек-бездомных да мазуриков, тоже не прошло ему без пользы. Понял Миколка, что простота в извозчичьим промысле самое неподходящее, самое последнее дело и повернул на новую дорогу. Опытность приходит к людям не сразу, а мало-помалу, вприглядку, ковыляя да спотыкаясь. Пришла она так и к Миколке несуразому. Постиг и Миколка, наконец, всякую хитрость и всякую штуку извозчичью. Стоит он, например, у Технологического института и видит, что спешит наниматель:

— На царскосельскую машину[247], — кричит ему.

— Только туда? — вопрошает, лихо подкатив Миколка.

— Только туда. Что возьмёшь? Поскорее надо.

Миколка очень хорошо чувствует, что за расстояние в какие-нибудь двести сажень[248], если ещё не менее, по совести больше гривенника взять не приходится, а уж много-много коли пятиалтынный ради скорый езды. Но он видит, что нанимателю дело к спеху, что наниматель торопится застать поезд железной дороги, и потому с любезной наглостью оскалив свои белые зубы, Миколка заламывает неслыханную цену:

— Тридцать пять копеек положите, — говорит он.

— Да ты с ума сошёл! — возражает наниматель.

— Как угодно-с… меньше нельзя, зато лихо предоставим.

В это время подкатывают ещё два-три близстоящих извозчика и, узнав, куда рядиться наниматель, заламывают ту же цену, а один из них даже нагло запросил сорок копеек.

— Тридцать копеек положьте-с, ваше сия-с! — предлагает снова Миколка, подкатив ещё лише прежнего.

Наниматель, боясь опоздать и надеясь на бодрую рысь Миколкиной лошадки, соглашается на его цену:

— Только, мол, поживее, ради Бога.