— Пойду я. Земля большая. Много на ней петухов живёт всяких. И есть где-нибудь среди них петух и послабее меня. Его нужно только найти и показать всем. Вернусь, когда найду, до этого не ждите.
Простился с курами и пошёл. Долго они шли за ним, кудахтали, просили не ходить, но он так и не вернулся. И где он теперь, никто не знает. Может, всё ещё идёт ищет, а может, сложил уже у околицы какого-нибудь села гордую голову, и степные ветры спели над ним одну из своих печальных песен.
ЗАГРОЗИЛ
Страх как любил капризничать медвежонок Ивашка. Уворует мать на деревне ягнёнка, принесёт к берлоге, положит перед ним, скажет:
— Ешь, моя радость, поправляйся.
Сидит косолапая «радость» над ягнёнком, морщится: - Это мне не по душе. Не хочу ягнёнка. Давай мне
гуся.
Идёт Медведица гуся добывать. Единственный у неё сыночек Ивашка, и хочется, чтобы рос он у неё без нужды и без горя.
Только рос Ивашка, как бельмо в глазу. Помыкал матерью, изгалялся над нею. А однажды такую шутку выкинул:
Наловила мать раков в речке, несёт домой.
— Угощайся, соколик мой.
А «соколик» отвернулся, брови сдвинул:
— Я тебя с мёдом жду, а ты раков принесла!
— Как же? — удивилась Медведица.—Ты же вчера сам раков просил.
— То было вчера, а сегодня мёду давай, а то кричать буду.
Горько стало Медведице. Целый день она в речке воду
меряла, продрогла вся — и не угодила. Схватила она Ивашку за ухо — ах ты, кряхтун сиволапый! — и ну из стороны в сторону водить, приговаривать:
— Не измывайся над матерью, не капризничай!
А напоследок шлепка дала. Откатился от. неё Ивашка кубарем, кричит:
— С голоду уморить хочешь? Утоплю-усь!
А Медведица отвечает:
— Топись, леший косматый, топись, душегубец! Я без тебя хоть вздохну свободно. Совсем ты меня умаял.
Надрал Ивашка лыка, сел под берёзой, верёвку вьёт, говорит:
- Ох, мать, в тихой воде омуты глубокие. Гляди — удавку вью.
А Медведица отвечает:
- Вей, вей, сынок, да покрепче—не оборвалась чтоб.
Свил Ивашка верёвку, нашёл камень, привязал к шее.
Говорит:
— Смотри, мать, камень привязал.
- Привязывай, сынок, да потуже — не отвязался чтоб.
Повернулся Ивашка и покосолапил к реке. Веревка длинная, камень по коленкам колотит, а Ивашка шажки всё короче, короче делает. Остановился у воды, кричит через правое плечо:
— Смотри, мать, пришёл. Сейчас топиться буду.
А Медведица сидит у берлоги, приговаривает:
- Топись, сынок, топись. Вода-то сегодня тёплая, приятная.
Забрёл Ивашка по колени в воду, поднял над головой камень:
- Смотри, мать, брошу сейчас камень, и не будет у тебя Ивашки.
— Бросай, сынок, бросай, не томи себя.
Осторожно опустил камень Ивашка. Нос под воду спрятал, сам весь снаружи. И на мать украдкой поглядывает.
Вскочила тогда Медведица, схватила Ивашку за загривок и ну в речку окупать, приговаривать:
— Топись, леший косматый, топись, мучитель.
Да вглубь его, вглубь тащит.
— Ой! Тону-у! — взревел Ивашка и — буль-буль — пузыри пустил.
Вынырнул, кричит суматошливо:
— Ой, совсем утонул! — и — буль-буль — опять пустил пузыри.
А Медведица знай окунает его. И так наокунала, что Ивашка еле до берлоги добрался. И полдня на завалинке икал.
И что вы думаете? С этого времени всякая охота у него топиться пропала и капризничать перестал.
ДВА КОТЕНКА
Собралась Кошка ужином котят кормить. Смотрит, а дать-то им и нечего. Заигралась днём и ничего не приготовила. Сказала она тогда серенькому котёнку Васе:
- Сходи к Пустобрёху. Он пёс запасливый. Может, у него что найдётся.
Приходит котёнок, смотрит — сидит пёс Пустобрёх у конуры и куриные косточки пересчитывает. Жирные, мягкие. И потекли у котёнка слюнки.
- Дядя пёс, дай мне одну косточку. Так есть хочется, так хочется...
Поморщился Пустобрёх, рожа до колен вытянулась.
- Разве так просят? Ты мне скажи «братец», тогда я те-
бе дам. Ласковые слова, они что весенний день — сердце нежат.
Посмотрел котёнок Пустобрёху в глаза плывучие и отвернулся: ну какой он ему. Пустобрёх, братец? Пёс он, брехало. Всех задирает, всех облаивает.
Не могу я тебе такого хорошего слова сказать,- вздохнул котёнок и ушёл домой.
Пришёл. Рассказал матери. Зашипела на него Кошка:
- Глупый ты, глупый. Что у тебя, язык отвалился, если бы ты его братцем назвал?
- Да какой он мне братец? — отвернулся котёнок. - Всех облаивает, яйца из курятника таскает. Пёс он, брехало пустозвонное.
- А по мне, пусть он будет и пёс, лишь бы ужином накормил, — сказал на это белый котёнок Петя и вприпрыжку побежал к Пустобрёху.
Встал перед ним. Спинку радугой выгнул. Глаза подмаслил. И кто его, проныру, учил этому! Замурлыкал:
- Братец Пустобрёх, дай мне поглодать куриную косточку. Я сегодня ещё не ужинал.
Недолго котёнок метил, да хорошо попал. Осклабился Пустобрёх. Никто его так нежно ни разу ещё не величал.
Просит:
— Повтори ещё раз.
Повторил котёнок:
— Братец Пустобрёх, дай мне куриную косточку поглодать. Я сегодня ещё не ужинал. А ты у нас такой желанник.
— Молодец. Вот тебе самая жирная косточка. Брату скажи, пусть и он приходит. У меня ещё косточки есть.
Довольный, прибежал котёнок домой, спрятался в уголок потемнее и лежит чмокает, косточку посасывает. Слушал- слушал его серый котёнок Вася и поднялся:
- Ладно уж, скажу я ему, постылому, это слово.
Издали завидел его Пустобрёх. Приосанился. Плечи расправил, губу оттопырил, лапу левую в сторону отбросил: как же, просить его идут.
«Шагаешь, голубчик? То-то, голод — не тётка. Он и волка из норы выманивает», — думает Пустобрёх, а сам так весь
и тает от удовольствия: сейчас ему гордый котёнок кланяться будет.
— Ну-с, говори.
Посмотрел котёнок на его сытые щёки, на плывучие какие-то жабьи глаза, сказал уверенно:
— Пёс ты! — и, загнув хвост, решительно пошагал домой.
Дома сказал матери:
— Ничего у меня не вышло. Ну как я ему скажу «братец», если я точно знаю, что он — пёс. Я лучше без ужина спать лягу.
НЕПОХОЖИЕ ПРОХОЖИЕ
Упала на нору Енота осинка и прикрыла вход в неё. Енота дома не было. На охоте был Енот. Приходит он домой, смотрит — не войти ему внутрь. Всполошился:
- Как же быть мне? У меня в норе енотики. А уж день кончается. Мне кормить их надо. Мне снаружи стоять никак нельзя.
Совсем было Енот духом упал, а потом смотрит — осинка- то тоненькая. В такой и тяжести, гляди, нет.
- Сейчас, — говорит, — вздохну поглубже, поднатужусь и отодвину её в сторону.
Мимо Барсук бежал. Услышал его слова, приостановился:
— О чём это ты?
- Да вот осинка упала и вход в нору прикрыла. Я сперва было растерялся, закручинился, голову повесил, а потом смотрю — ничего страшного нет.
— Как нет! Это же осина. Беда какая!
- Какая там беда, — усмехнулся Енот, — вздохну сейчас поглубже, поднатужусь и отодвину в сторону.
А Барсук заайкал:
— Ай, ай, быстрый какой! Нет, брат, выше ветра головы не носи. Осине-то, гляди, лет двадцать будет. А тебе сколько?
— Три года.
- То-то и оно, а ты козлишься. Не к добру ты, брат, весел. Двадцать лет и три года — разница. Слаб ты против неё: двадцать лет она тяжести набирала, а ты, бормотун, всего три’ года силы копил и куражишься. Не сдвинешь вдруг-то.
Осмотрел Енот себя — и впрямь слабоват он против осины. Вон она разлеглась как, не столкнуть. А Барсук похаживает вокруг, лапами всплёскивает:
— Ай-ай, сучков-то сколько! И каждый за землю держится. Не оторвать, ни за что не оторвать — у тебя всего четыре лапы-то.
Смотрит Енот—верно, много сучков на осине. И каждый за землю ухватился. Где их оторвёшь, когда у него всего четыре лапы-то.
И повесил Енот голову. А Барсук побегал ещё немного, поайкал:
— Ай-ай-ай, беда-то какая!
И побежал дальше. А Енот у норы своей остался. Сидит, губами чмокает, вздыхает:
— Что же мне теперь делать? У меня же в норе — еноти- ки. Бедный я, бедный.
Мимо Мышка бежала. Услышала его слова. Остановилась:
— О чём это ты?
— Да вон осина на мою нору упала, вход закрыла, а у меня в норе енотики. Мне кормить их надо. Мне снаружи стоять никак нельзя.
Обежала Мышка осину вокруг, сказала:
— Ну и чего ж ты сидишь? Носом клюёшь, горишься. Бери и отодвигай её в сторону.
— Отодвинь попробуй. Это же осина.
Обежала Мышка опять осину вокруг, сказала:
— Да какая же это осина? Осинка. Чего ты, вахлак, на себя страх нагоняешь? Ты не закормыш какой-нибудь. Переполошился. Бери и отодвигай в сторону.
Сказала так Мышка и словно бархатом провела — так ему легко стало. Но вспомнил он Барсука, загундосил:
— Куда мне! Осине-то двадцать лет, а мне всего три года.
— Двадцать лет! Нашёл чем пугать, балабола. Да она все эти двадцать лет на месте простояла, а ты три года по земле бегал, сил набирался. Ты посмотри на себя, какой ты крепыш. У тебя вон грудь круглая какая. И плечи покатые.
Осмотрел Енот себя — точно, круглая у него грудь и плечи покатые. Может, и впрямь попытаться? Но вспомнил Барсука, сказал:
— Да, у неё вон сучьев сколько. И каждый за землю держится. Сдвинь её попробуй.
Обежала Мышка осину вокруг, сказала:
— У тебя что, мозги набекрень сдвинулись, что ли? Какие же это сучья? Так, веточки зелёные. Раскудахтался. Погляди лучше, пустоплёт несуразный.
Смотрит Енот: точно, какие там сучья — ветки зелёные и не держатся вовсе за землю, а отталкиваются от неё. Может, попытаться всё-таки?
А Мышка топчется рядом, торопит: