– Я не такая, Кэм. Ты ведь уже поняла.
– Ну да, я ничего и не думала.
Она набрала побольше воздуха в легкие и вдруг проговорила:
– Странно, но иногда я чувствую, что не стала бы тебя останавливать, если бы ты меня поцеловала.
– Ого. – Я на самом деле сказала «ого», глупое, многозначительное, ничего толком не объясняющее «ого».
– И что это значит? – потребовала она объяснений.
– А это обязательно должно что-то значить?
– Да. – Коули не сводила с меня глаз. Я чувствовала ее взгляд, но с прежним упорством продолжала пялиться на ее сапоги. – Это должно что-то значить.
Я спрыгнула прямо в грязь и, прислонившись к бортику, пыталась разглядеть склоны терявшихся в сумерках холмов, что было непросто.
– Прости. – Сказать мне было нечего, хотя, наверное, я и должна была придумать ответ. Интересно, дойду ли я пешком до Майлс-сити? Только до шоссе добираться не меньше часа, это было мне известно, но в тот момент такое решение выглядело куда менее опасным.
Неожиданно для меня Коули вдруг положила руку мне на плечо – легкое, едва уловимое движение, но я ощутила тяжесть ее ладони сквозь толстую ткань свитера Тая. Вот то, что было мне так нужно. Я обернулась к ней. Ее губы словно напрашивались на поцелуй. Прекрасные податливые губы Коули, которые еще хранили вкус выпивки. Она не только не остановила меня, но и вернула мне поцелуй, а потом притянула к себе руками и сомкнула лодыжки вокруг моих бедер. Мы замерли и стояли так, пока я не почувствовала, что мои сапоги уходят в размякшую от дождей глину, и я не начала опасаться, смогу ли я вообще вытащить их. Коули тоже заметила, что теперь я стала на несколько сантиметров ниже.
– Твою мать, – выругалась она, когда я отодвинулась.
– Ага, – ответила я и попыталась вытащить сапоги, но у меня не получилось, так что пришлось замереть на месте. – Я застряла. – Положение было дурацкое.
– Боже мой, Кэм. Боже мой! – Коули закрыла лицо, которое было в нескольких дюймах от меня, руками.
– Слушай, это не шутки, Коули, я застряла. – Я вытянула руку, надеясь ухватить ее за штаны и высвободить одну ногу, но мое прикосновение напугало ее еще больше, и она чуть слышно вскрикнула с видом Элизабет Тейлор, а потом спрыгнула на землю, но между мной и бортом грузовика места было так мало, что я упала навзничь. Сценка получилась что надо: сапоги Тая намертво застряли в густой глине, от внезапного толчка в грудь я словно в замедленной съемке падаю назад и приземляюсь прямо на пятую точку.
Я шлепнулась на куст полыни, слишком хилый, чтобы удержать мой вес, спина все сильнее давила на кожаные листья и жесткие стебли, и вот я вся уже в грязи, а мои гребаные ноги, чуть не по колено, пойманы в капкан идиотских сапог. В ушах еще хлюпала холодная жижа, но смех Коули я слышала отлично. Она хохотала без притворства, громко, заливисто. Я прикрыла глаза, сунула исцарапанные руки в карманы джинсов и засмеялась вместе с ней.
Когда же я их открыла, надо мной, широко расставив ноги так, чтобы я оказалась между ними, нависла Коули. Солнце светило ей в лицо, и я не видела, какое на нем было выражение, зато волосы щекотали мне лоб.
– Ты сама грация, – заговорила она.
По ее тону можно было догадаться, что она улыбается.
– Очень остроумно.
– Что это было?
– Я шмякнулась на задницу. Мой бенефис, надо полагать. – Я тянула время, и Коули это чувствовала.
– А до того?
– О чем ты?
– Ты знаешь. – Она ловким движением уселась на меня сверху, как тогда, в гостиной, когда мы боролись на полу; только теперь в этом жесте угадывалось нечто большее. – Ты же поцеловала меня.
– Но ведь ты не возражала?..
Коули ничего не ответила. Я ждала, не скажет ли она чего-нибудь, но она молчала.
– Это не так уж важно, – продолжила я. – Пусть все это остается еще одной нашей глупой проделкой.
Коули молча сидела на мне, давя всем своим весом, а я потихоньку сходила с ума от необоримого желания резким движением притянуть ее к себе. Пришлось мне ждать, постепенно впадая в панику, и слушать Тома Петти, певшего нам из кабины грузовика, и думать о Линдси, которая предупреждала меня. Что поделаешь, если я не смогла устоять.
– Брось, Коули. Тут и говорить не о чем. Это ерунда.
– Не ерунда.
– Почему?
– По многим причинам.
– Но все-таки?
– Потому что я не думала, что мне понравится, – выпалила она.
– Я тоже не думала, – сказала я.
– И ты считаешь это ерундой?
– Не обязательно, – солгала я. – Ты же не просишь меня начать с тобой встречаться?!
– Ладно, – сказала она, вставая. – Но я хочу, чтобы на этом мы остановились. Прямо сейчас.
– Да. – Я надеялась, что она не сможет разгадать мои истинные чувства по моему лицу. – Я тоже.
Я не осталась у них на ночь. После того как мы вернулись на ранчо, отмылись и переоделись, мы не могли даже телевизор смотреть, сидя рядом на диване. В конце концов Коули заявила, что ей все-таки хочется вернуться на выставку, поэтому мы заглянули в кафетерий в больнице, чем приятно удивили миссис Тейлор, и объелись жареной курицы с подливкой. Дальше были какие-то уличные танцы, а когда ребята из БФА, которых мы встретили в городе, предложили отправиться на ранчо Макгиннов выпить пива, я сказала, что устала и лучше мне пойти, если она не против. Коули вздохнула с облегчением. Ну или мне почудилось.
Тетя Рут и Рэй еще не вернулись. Мне даже как-то неловко стало, что я так рано. Бабуля сидела за столом и ела вишневое желе без сахара с мандаринами и творогом. На ней был тот же халат, что и в день гибели родителей. За эти годы она надевала его много раз, но от того, что она сидела в нем совсем одна, у меня вдруг заледенели ноги, словно я босиком ступила в сугроб.
– Хочешь, котенок? – Она протянула ложку, двигая тарелку в мою сторону. – Это, конечно, не немецкий шоколадный торт.
– Нет, спасибо, – ответила я, но все равно села рядом с ней.
– Твой Джейми звонил дважды в течение вечера.
– Он не мой Джейми, бабуля.
– Ну не знаю, уж точно не мой. Чей он, если не твой? – Она подцепила дольку мандарина ложкой, которой уже зачерпнула желе.
– Не знаю. Свой собственный.
– Ты еще слишком маленькая для серьезных отношений.
Мне нравилось наблюдать, с какой тщательностью она следит, чтобы на ложке обязательно оказались все три компонента лакомства: желе, долька мандарина и творог.
– Уж я заставила твоего дедушку погоняться за мной, пока не позволила ему открыться. В этом же все удовольствие.
– И когда же ты дала себя поймать?
– Когда настало время. – Она скребла ложкой по дну, надеясь, что там еще что-то осталось. Звук выходил противный. – Просто чувствуешь, что пора.
– С мамой и папой так же было?
– Скорее всего да, но по-другому. – Она положила ложку на край тарелки. – Скоро будет три года, детка.
Я кивнула, сосредоточенно рассматривая ложку.
– Может, хочешь поговорить о них?
Я покачала головой, но потом решила, что попытка заслуживала настоящего ответа:
– Не сегодня.
– Мы ведь справляемся, да?
Она похлопала меня по руке, с трудом поднялась из-за стола и пошла на кухню. Ложка в тарелке тихонько позвякивала.
– Я не очень-то справляюсь, бабуля, – негромко сказала я ей вслед, но мои слова утонули в шуме воды – бабуля уже мыла тарелку. Струя была такой сильной, что она не могла расслышать моих слов даже при всем желании.
Поднявшись к себе, я поставила «Отель “Нью-Хэмпшир”» – еще раз насладиться мимолетным поцелуем между Джоди Фостер и Настасьей Кински. Уже перевалило чуть-чуть за одиннадцать, и мне хотелось позвонить Линдси в Сиэтл, где время отстает от нашего на час, но выслушивать ее нотации сегодня у меня не было никакого желания. Я наперед знала, что мне предстоит: очередная лекция, а затем занудное перечисление любовных побед, одержанных над правильными девушками.
В начале недели я закончила декупаж деревянных фигурок, изображавших родителей. Вместо салфеток я воспользовалась газетными статьями, в которых сообщалось о несчастном случае, и их некрологами. Я прихватила фигурки в «Бене Франклине», сунула их под спортивную фуфайку в отделе, где продавались искусственные цветы. Этот отдел находился в передней части магазина и полностью зарос пластиковыми лозами, на которых раскрывали немые клювы птицы – такие яркие, словно из райского сада, – в общем, идеальное место, чтобы спрятать улов. За фигурку девочки, их дочки, которую я тоже там нашла, я почему-то решила заплатить, хотя могла украсть и ее. Она обошлась мне в четыре доллара девяносто пять центов. В тот вечер я начала украшать ее словами, вырезанными из брошюры «Утрата: как вести себя в кризисной ситуации», которая валялась у меня со времен сеансов у Нэнси Хантли. На двенадцати страницах автор умудрился повторить слова «потрясенный горем» семнадцать раз, поэтому я решила одеть фигурку в потрясенную горем рубашку.
Работа так меня поглотила, что я не сразу заметила аккуратно сложенную записку. Все концы были тщательно подвернуты, так что получившийся маленький квадратик было легко спрятать в ладони и незаметно передать кому-то в классе. Джейми научил меня. Записку прислонили к крошечному кемпинговому столику. Я сделала его из бабулиных вафель, покрыв их прозрачной эмалью. У столика были слишком розовые ножки, на которые пошли клубничные вафли, и шоколадно-белая вафельная столешница. Я как раз выставила его сушиться на газетке на широкой полке над рабочим столом. Я отерла липкие пальцы о джинсы и взяла записку, которая слегка приклеилась к столику.
Глава 10
Летом 1992 года в Майлс-сити не было лучше подработки для старшеклассника (если, конечно, вы не отбывали повинность на родительском ранчо и не мечтали переворачивать котлеты для гамбургеров), чем устроиться спасателем на озере Сканлан или регулировщиком движения (чаще регулировщицей) в Дорожном управлении Монтаны. Получение одного из этих двух мест означало, что у вас есть кое-какие связи в нужных кругах ил