ься сама: есть и другая жизнь.
Я вложила письмо обратно в конверт и глубоко вдохнула: пришел черед Коули. Я изучила марку, на которой была Дева Мария – рождественский вариант, что-то рановато, – аккуратный почерк, нежно-розовый конверт. Листок был всего один, розовый. Очевидно, из того же почтового набора:
Дорогая Кэмерон!
Пишу тебе только потому, что мама и пастор Кроуфорд считают, что мне это пойдет на пользу. Я до сих пор расплачиваюсь за то, что случилось между нами. Насколько я знаю, ты тоже. Я очень злюсь на тебя за то, что ты так воспользовалась нашей дружбой, так злюсь, что мне трудно заставить себя писать тебе. Я подумала, что ты еще не готова услышать об этом от меня, но пастор Кроуфорд поговорил с людьми из «Обетования», и они считают, ученикам полезно знать, сколько беды может наделать их грех, сколько вреда он может причинить другим. Я не могу вспоминать о прошлом лете без стыда. Честно, меня просто тошнит от всего. Никогда раньше я не испытывала такого позора. Как я могла так поддаться тебе? На меня словно морок навели. Мама твердила об этом еще во время лошадиной выставки. И она была права. Конечно, я тоже согрешила, признаю. Только вот в тебе это сидело с самого начала. А во мне нет. Я не устояла, проявила слабость, и ты воспользовалась ей. Иногда я сижу, смотрю в пустоту, задаюсь вопросом, почему я сделала то, что сделала, и не могу найти ответа. Но я стараюсь. Бретт очень внимателен ко мне, он уверяет, что не сердится на тебя, потому что хороший человек и добрый христианин должен быть выше этого. Я слышала, тебя ждут дома на Рождество. Возможно, к этому времени я буду готова к встрече с тобой, нет, не наедине, разумеется. В церкви. Посмотрим. Я молюсь, чтобы ты обрела Бога и встала на верный путь с Его помощью. Я молюсь за тебя каждый день и надеюсь, что ты тоже молишься за мое исцеление. Мне предстоит еще многое сделать. Сейчас я чувствую себя сломанной куклой.
Я несколько раз перечитала письмо, не веря своим глазам. Почему-то хуже всего было то, что она подписала его полным именем. Я вложила листок обратно в конверт. Потом убрала все письма в бабулину коробку. Затем встала, взяла коробку, захлопнула за собой дверь и медленно пошла по коридору. Один, два, три, четыре… Я считала шаги, каждый медленный, четкий шаг. Тридцать семь, тридцать восемь… Я зашла на кухню, где Адам и Джейн смеялись над чем-то у стола.
– Привет-привет, девочка-припевочка. – Джейн длинной деревянной ложкой показала на посылку. – Кто-то получил привилегии. Что-то хорошее есть?
Я затрясла головой.
– Почта, рядовой, – сказала она. – От кого?
– От Белоснежки.
Джейн засмеялась.
– От Белоснежки? И только? А как же другие диснеевские принцессы?
– Шутишь? Она позволила ей написать? Ну-ка, дай поглядеть, – вступил в разговор Адам.
Я передала листок ему, он развернул его так, чтобы Джейн тоже было видно, и они начали читать. Где-то на середине Адам охнул – не знаю, какая именно строчка так на него подействовала. В комнате повисла тишина. Читать там было всего ничего, так что, видимо, они уже закончили.
– Что ж, похоже, легки повадки, да тяжелы отвадки, – попыталась сострить Джейн.
Я попыталась улыбнуться в ответ. Безуспешно. Шутка повисла в воздухе.
Адаму потребовалось больше времени. В конце концов он подошел и обнял меня за плечи. Он так и не выпустил листок из рук.
– Можешь говорить что угодно, но теперь ей точно удалось.
– Удалось что? – не поняла Джейн.
– Разбить Кэм сердце.
– Этой? – Джейн выхватила письмо. – Этому христозомби?
– Он прав, – сказала я.
– Тогда склей это долбаное сердце, – фыркнула Джейн. – Не позволяй ей. – Она сердито помахала листком. – Не ей. Ну уж нет, ребятки! Только не этой дуре, которая пишет на розовой бумаге.
Она щелкнула кнопкой диспоузера и открыла кран на полную мощность. Бросок, всхлип воды, утаскивающей бумагу в мир подземной канализации, и все кончено. После Джейн проделала все в обратном порядке – сначала кран, потом диспоузер. Затем она тщательно вытерла руки о штаны, словно запачкала их чем-то очень грязным.
– Готово. Как будто никакого письма и не было, – сказала она. – Теперь она жива только в твоей памяти, эта Белоснежка. И я бы советовала забыть ее раз и навсегда. Не было никакого письма от этого клона, твердящего за Лидией и ей подобными их глупые слова, словно попугай. Договорились?
Я стояла в полной растерянности.
Джейн подошла ко мне, взяла меня за подбородок и посмотрела прямо в глаза.
– Договорились?
– Да, – ответила я.
– Тогда неплохо бы нам устроить перекур, прежде чем мы начнем набивать животы, – сказала Джейн. – Я считаю, это тоже часть традиционного празднования Дня благодарения. И очень недурная.
Глава 16
Рождество для меня началось с поездки в нашем автобусе в Биллингс вместе с другими учениками. Всем нужно было успеть на рейсы, которыми невозможно было улететь из Бозмена, то есть за пределы штата. Всем, кроме меня и Адама. Тетя Рут собиралась перехватить меня в аэропорту и увезти на двухнедельные каникулы в Майлс-сити. Отец Адама ждал его с той же целью, только местом назначения был другой город.
У нас в «Обетовании» снег уже лег, но, когда мы преодолели перевал Бозмена, стало понятно, что так было не везде. Почти всю дорогу земли, которые мы проезжали, были бесплодны и пусты. Коричневый цвет сменялся серым, тяжелое зимнее небо выглядело словно застиранные простыни, лишь кое-где можно было разглядеть разноцветные горы: сливовые, черничные и серые. В остальном мир вокруг нас был закован в ледяную грязь. Неподвижный, точно кто-то поставил его на паузу.
Сто пятьдесят миль пути мы слушали один и тот же рождественский альбом, пока Лидия, сидевшая впереди рядом с водителем, не повернула выключатель, так что дальше мы ехали под аккомпанемент ветра, завывания двигателя и собственных мыслей.
Хотя я понимала – и тогда, и сейчас, – что трюк, который Джейн проделала с письмом Коули, был всего лишь манипуляцией, фокусом, целью которого было не дать мне погрузиться в пучину отчаяния, он подействовал. Иногда чувствуешь, что кто-то водит тебя за нос, заставляя сделать по-своему, но все равно испытываешь к нему благодарность и подчиняешься. И ведь Джейн была частично права: та Коули Тейлор, которую я знала (или думала, что знаю), девушка, сидевшая со мной на последнем ряду в кино, лежавшая рядом со мной в прицепе, никак не могла быть той же самой Коули, разгуливавшей по коридорам нашей школы в Кастере с видом соблазненной мною невинности, жертвы моего греха. Хотя… Может, она всегда была такой. Одно было ясно: ничего общего у меня с ней быть не может.
В сентябре я еще понадеялась бы, что это письмо было написано под диктовку, лишь бы успокоить моих надзирателей, а на самом деле, стоит мне появиться, она станет искать секретных свиданий со мной, захочет объясниться, рассказать, как горько ей было от того, что ей пришлось написать все это и, самое главное, выдать нашу тайну, но не теперь. Я даже не рассчитывала на слезливое примирение, на извинения: на извинения с моей стороны и прощение с ее. Однако я ждала того единственного мгновения, когда мы останемся на секунду одни где-нибудь в вестибюле «Ворот славы» или у накрытого стола, когда мы будем стоять так близко, что сможем посмотреть друг другу в глаза. Как я мечтала об этой минуте! Правда, я до сих пор не решила, что ей сказать. Несколько слов. Что-то запоминающееся. Между нами столько всего произошло, что трудно было придумать хоть что-то исполненное значения. Но ведь что-то я должна буду ей сказать, и я обдумывала это что-то большую часть пути.
Рут с бабулей поджидали меня внутри, у серебряной елки. Десятки разнообразных игрушек, развешанных на ее ветвях, изображали что-нибудь авиационное: пилотируемый Сантой вертолет, крошечные, но точно выполненные модели пассажирских лайнеров, эльфа-парашютиста. Улыбавшаяся бабуля выглядела так, словно сошла с этикетки смеси для тортов или старомодной банки консервов: щеки розовые, аппетитная пышность чуть припудрена, и все это выглядит истинным воплощением здоровья. Она немного похудела, а ее волосы, которые раньше из чистого упрямства оставались темными, теперь стали совсем седыми. Поразительно, что это случилось так быстро, меня и дома-то не было всего пять месяцев. Возможно, я просто не замечала раньше. Бывает, не успеешь оглянуться, и вот уже лужайка вся заросла клевером, а ведь только одно лето прошло.
Она вся была ожидание и нетерпение – покачивалась взад и вперед на пружинящей подошве своих удобных бежевых туфель, а когда я обвила ее руками, без конца повторяла: «Наконец-то ты дома. Ну вот ты и дома!»
А вот Рут выглядела не так хорошо. На ней было новое, незнакомое мне красное пальто в пол с брошкой в виде рождественского венка из зеленых веток, перевитых золотой лентой на отвороте. Она была собранной и по-прежнему миловидной, однако ее волосы потускнели и висели безжизненными прядями. Куда только девались те блестящие упругие локоны, без которых мне было трудно ее представить! Лицо было опухшим, кожа выглядела дряблой, словно ее покрывал слой глины телесного цвета, исказивший его истинные черты. И даже искусный макияж никак не исправлял положения.
Я едва успела вдохнуть успокаивающий аромат ее духов, пока мы коротко обнялись, как к нам подошла Лидия – провести инструктаж и выдать какие-то анкеты. Они углубились в беседу, я же тем временем познакомила бабулю с ребятами. Раздались вежливые «как поживаете? – спасибо! – а вы?», и на каждое пожатие бабуля неизменно отвечала еще более крепким пожатием, накрывая протянутые руки обеими ладонями. Потом она выудила из своей безразмерной тряпичной сумки жестянку с веселым снеговиком на крышке, открыла ее, обнажая слой вощеной бумаги, и сказала:
– Налетайте, ребятишки, вам, я вижу, не помешает немножко повеселиться.