Не заплакал никто: ни Рут, ни я. Рут очень спокойно объявила мне, что она несколько раз беседовала с Лидией и Риком о моем состоянии и, даже если весенний семестр пройдет удачно, на что я тоже рассчитывала, они единогласно сочли лучшим для меня остаться в «Обетовании» на все лето.
– Прошлое лето выдалось для тебя очень тяжелым, – сказала Рут.
Вид у нее был по-прежнему усталый, хотя все свадебные хлопоты остались позади. Волосы свалялись и выглядели неухоженными. Лицо осунулось. Рэй, напротив, выглядел молодцом, просто парень-хват, только что выигравший самое большое чучело на ярмарке. Это преображение произошло с ним сразу же после моего приезда домой.
– Напротив, я нахожу прошлое лето просто прекрасным, – отозвалась я.
Рут нахмурилась.
– Я лишь хочу сказать, что тебе было предоставлено слишком много свободы, слишком много возможностей попасть в беду. Частично в этом есть и моя вина, не спорю, но этим летом ни я, ни Рэй не сможем присматривать за тобой.
– А бабуля? Почему она не может посидеть со мной, если уж кто-то должен?
Губы Рут вытянулись в жесткую линию.
– Нет. – Она разгладила невидимую складку на коленях. Давно я не видела этот жест. – Не пойдет. Не нравится «Обетование», тогда давай обсудим другие летние лагеря. Преподобный Рик предлагал мне несколько.
– Я остаюсь в «Обетовании».
– Знаешь, среди них есть и неплохие варианты. Был один… Рэй, ты не помнишь, где мы видели комплекс для занятий водными видами спорта? – спросила она.
– Кажется, в Южной Дакоте. У тебя же осталась брошюра? – Он улыбнулся мне: – По-моему, там здорово.
– Да, в Южной Дакоте. Там есть открытый бассейн и озеро. Они еще…
– Нет. Я остаюсь в «Обетовании».
– Хорошо, тебе решать, – сказала Рут.
– Сомневаюсь, – фыркнула я в ответ.
– Ты только что сообщила нам, что ты выбираешь, – пояснила Рут.
– Из тех жалких возможностей, которые мне предоставлены, – огрызнулась я, но Рут явно была готова к тому, чтобы предложить моему вниманию другие летние лагеря, поэтому я добавила лишь: – Знаешь, мне все равно. Этот так этот. – А потом со страхом спросила: – А что насчет следующего года? Я имею в виду школу?
– Посмотрим, что будет летом, – ответила Рут. – Пока подождем.
Наши молодожены уехали встречать Новый год куда-то в центр, так что мы с бабулей заказали пиццу, приготовили большую миску попкорна и уселись перед телевизором смотреть новогодний выпуск на CBS, а не традиционный концерт, потому что у бабули с давних пор имелся зуб на Дика Кларка[38]. Что-то он такое сделал у себя на программе задолго до моего рождения. Но мне так даже больше нравилось. Я смотрела телевизор впервые за многие месяцы, к тому же ожидалось, что там появятся Pearl Jam[39] и U2.
– У меня есть для тебя еще подарочек, – сказала бабуля, когда мы накрывали в гостиной. В руке она держала стопку одноразовых тарелок и салфетки, и я думала, что мы уже всё принесли, но потом, расставив тарелки на кофейном столике, она положила туда же пухлый конверт. – Это не от меня, я лишь сохранила его для тебя.
Я взяла конверт. Обратный адрес был напечатан на фирменной наклейке, в углу стояла массивная серебряная монограмма ММК. Судя по всему, отправитель находился в Калифорнии.
– Марго, видимо, больше не в Германии, – сказала я, вспоминая наш обед и украденные фотографии. Сколько же воды с тех пор утекло.
– Я не знаю, что там, – заговорила бабуля, – но я подумала, что Рут, возможно, не захочет тебе это передавать, а ведь Марго так дружила с мамой. Оно пришло около недели тому назад, я нашла его первой и припрятала. Открой, а я удостоверюсь, что в нем нет ничего запрещенного. – Она заговорщицки подмигнула мне.
– Ну ты и лиса, бабуля, – хмыкнула я.
– Сама ты лиса, – ответила она.
Внутри оказался тот самый справочник девочки-скаута, о котором Марго упоминала во время нашей встречи, а еще – милое письмо, где она сожалела, что мы потеряли друг друга из виду, от души желала всяческого блага и выражала надежду на скорое возвращение в Монтану. Она прислала мне три сотенные купюры, которые были распластаны между страницами в середине книги, так что я наткнулась них, листая справочник во время рекламы. К тому времени бабуля уже легализовала мое владение этим подарком, сказав «не вижу причин, почему бы тебе не оставить эту книгу», так что я не сообщила ей о находке.
Банкноты были вложены между страницей, на которой перечислялись требования к скауту-факелоносцу, и стихотворением – во всяком случае, я решила, что это стихи, ну или мантра, – под названием «Мечта факелоносца». Учитывая длину текста, стихотворение просто-таки дрейфовало по белому бумажному океану. Звучало он так:
Тот свет, что получил когда-то,
Мечтаю передать другим,
Пусть будет ярче – нет преградам,
Тобой и мною он храним.
Под ним была приписка, сделанная крошечными бледными буковками: «Надеюсь, наличные ничуть не хуже света. Распорядись ими правильно. ММК».
Я иногда вспоминала о Марго, в основном когда меня мучила бессонница, представляла, что она делает, в какую экзотическую точку ее занесло на этот раз. И еще мне хотелось знать, что она думает о моей ссылке в «Обетование», но в конце концов мне всегда удавалось убедить себя, что ей, наверное, все равно.
– Интересно, почему она прислала тебе это? – спросила бабуля, кивком указывая на справочник, потому что руки у нее были заняты – она загружала мою тарелку явно лишними кусками пиццы.
– Потому что они с мамой были скаутами. Она сказала, мне понравится.
– Как мило с ее стороны, – заметила бабуля. – Поблагодари ее хорошенько, а я отправлю письмо. Тебе не обязательно распространяться о твоем лечении.
– Я и не буду, бабуля. – Я бы чувствовала себя полной дурой, хотя, не сомневаюсь, Марго не одобрила бы подобное заведение, если бы пришлось выкладывать ей все об «Обетовании» в открытке с благодарностями за подарок. – Когда я так делала?
– И правда, – согласилась она, – это на тебя не похоже. Я просто позабыла, тебя же не было рядом.
Мы смотрели новогоднюю программу, лишь изредка обмениваясь замечаниями о том, сколько же народа собралось на улице и как, должно быть, холодно в Нью-Йорке. Но потом один ведущий, ну, знаете, этот комик Джей Томас, проделал такую штуку – сделал вид, что читает программу передач, вдруг телезрители захотят переключить на другой канал, и было совсем не смешно. Сначала он нес какую-то муру про Шеннен Доэрти и Сьюзан Сомерс[40], а потом вдруг говорит, давайте, мол, посмотрим серию «Шоу Энди Гриффита»[41], которую ранее считали утерянной, где Гомер напяливает на себя женскую одежду и в таком виде расхаживает по городу, пока наконец его не «отправляют в морскую пехоту, чтобы выбить из него эту дурь». И это было так глупо, что никто не смеялся, а бабуля, которая сидела рядом со мной на диване, так и вообще вся подобралась, когда он сказал «выбить эту дурь». Я почувствовала, как ее тело напряглось. Я не помню точно, тогда это было или позже, когда этот парень, Джей Томас, минут через десять вышел на связь с другой ведущей, Нией Пиплз, мерзнувшей в кожаной куртке, шапке и перчатках на Таймс-сквер, пока он со всеми этими музыкантами сидел в тепле «Хард рок кафе», и сказал ей: «Запомни, Ниа: мужчины есть мужчины. Некоторые женщины тоже мужчины. Некоторые мужчины – женщины, поэтому смотри, не ошибись там, на Таймс-сквер».
И эта леди, Ниа, просто ответила, что сама прекрасно о себе позаботится, и шутка умерла, хотя, возможно, что-то еще было, одним словом, я точно не помню, но только тут бабуля повернулась ко мне и сказала:
– В толк не возьму, почему они находят эти его дурацкие шутки смешными.
– Потому что он придурок, вот почему.
Она выждала и потом тихо спросила:
– Там ведь не очень плохо, котенок?
– На Таймс-сквер? – не поняла я. – Откуда же я знаю?
– В школе. – Бабуля не смотрела на меня. Ее пальцы сосредоточенно подбирали попкорн с дивана и кофейного столика и возвращали обратно в миску. – Тяжело приходится?
– Не так уж плохо, – ответила я. – Честно говоря, там даже ничего.
Она подождала, пока на экране не взревела какая-то группа, игравшая так громко, что завывания электрической гитары просто били по ушам, наверное, они все перепились до чертиков, к тому же звук она врубила на полную мощность.
– Ты чувствуешь, что занятия идут тебе на пользу?
Я знала, что она имеет в виду под этим «на пользу». Ей хотелось бы знать, стала ли я лучше, нормальнее, как все, но я сделала вид, что не понимаю скрытого смысла ее слов:
– Конечно, я чувствую, что занятия приносят мне большую пользу. Не могу объяснить, но…
Она с облегчением похлопала меня по руке:
– Что ж, тогда хорошо. Ведь это самое главное.
Мы смотрели, пока шар не скатился вниз, ознаменовав наступление нового 1993 года. Тогда впервые после долгого перерыва опять разрешили конфетти, и люди бросали их с верхних этажей и крыш Таймс-сквер, все эти разноцветные и даже металлизированные кружочки и завитки, большие, маленькие, длинные, короткие – всякие.
Яркие конфетти всё сыпались с экрана, и этот сверкающий дождь, эти вспышки фотоаппаратов и свет рекламных вывесок, эта толпа улыбающихся во весь рот людей в блестящих шляпах вызывали грусть от того, что ты всего лишь сидишь перед телевизором, на экране которого то появляется, то исчезает волшебный мир. Прямой репортаж не переносил этот праздник в гостиную, он только напоминал, сколько же ты теряешь, сидя на диване в пижаме, с куском пиццы на бумажной тарелке в подтеках рыжего жира и стаканом выдохшейся газировки, водянистой от растаявшего льда, о том, какое расстояние отделяет тебя от этого веселья. По крайней мере, именно так было в том году.