– Вы должны знать, что я записал все, что было здесь сказано, и все это войдет в официальный отчет, который будет доведен до сведения комитета. – Пока я говорила, он и впрямь кое-что отмечал в блокноте, но сомневалась, что он действительно зафиксировал мои слова, и уж точно не так, как они были сказаны.
– Хорошо. Видимо, для перемен этого будет вполне достаточно. – Теперь я ненавидела этого типа, да и себя заодно, ведь я понадеялась, что, честно ответив на несколько вопросов, я сумею что-то изменить. Хотя бы раз в жизни.
– Не уверен, что понимаю вас.
Не сомневаюсь, что он и впрямь не понял, что я пыталась ему сказать. Но правдой будет и то, что не очень-то он и старался, потому что вся его беспристрастность была напускной. Возможно, и даже скорее всего, он считал, что таким, как я и Марк, самое место в «Обетовании» или еще где похуже. И хотя я сознавала, что вряд ли смогу найти нужные слова и объяснить ему, что я чувствовала, для меня важно было попытаться. Скорее ради себя и Марка, чем ради него.
– Я хочу сказать, – продолжала я, – что, если вы сомневаетесь в том, чему вас здесь учат, во что заставляют верить, тогда вам грозят адом. Вам говорят, что вас все стыдятся и сам Иисус отказался от вашей души. А если вы похожи на Марка, то вы взаправду верите и в Иисуса, и в это дурацкое место. Но и этого мало, поскольку то, что вы пытаетесь изменить, изменить невозможно. Это часть вас, как ваш рост или форма ушей. Но подобные учреждения это не останавливает, они должны убедить вас, что вы всегда будете мерзким грешником и что это полностью ваша вина, потому что вы плохо старались. И с Марком это сработало.
– То есть персонал должен был предвидеть, что Марк сделает нечто подобное? – спросил он, снова делая пометки. – Были тревожные сигналы?
Тут я сдалась.
– Да, например, заучивание наизусть самых жутких отрывков из Библии. Это ли не тревожный сигнал?! – спросила я, глядя прямо ему в лицо с таким же пустым выражением, как и у него. – Но здесь это считается добрым знаком. Удивительно, что еще не все ученики поотрезали себе гениталии, кругом ведь столько подходящих острых предметов. Я, наверное, именно этим и займусь сразу же после нашей беседы, только вернусь в свою комнату.
Он несколько изменился в лице, но быстро взял себя в руки.
– Жаль, что вы так расстроены, – сказал он. Он не сказал «жаль, что расстроил вас». Не взял вину на себя, возможно, и правильно, ведь он ни в чем и не был виноват.
– Я расстроена. Вы верно подметили.
У него оставались другие вопросы, и он попытался заставить меня рассказать ему об эмоциональном насилии, которое я испытывала. Но в его устах это звучало глупо, словно я была маленькой плаксой, которой не по вкусу справедливое наказание, полученное из-за того, что кто-то был очень, очень плохой девочкой. Поэтому дальше я отвечала односложно. Не прошло и трех минут, как он надел на ручку колпачок, поблагодарил меня за то, что я пришла, и попросил:
– Пожалуйста, пригласите Стивена Кромса.
Так я и сделала.
Не знаю, к чему привели отчеты относительно инцидента, направленные во все эти комиссии, но в жизни «Обетования» ничего особенно не изменилось. Уволили Кевина, да и только. Его сменил Харви, шестидесятилетний бывший охранник из «Уолмарта». Харви носил скрипучие черные кроссовки, очень старомодные, и в три быстрых приема прочищал нос каждые пятнадцать минут. Если бы он поймал меня ночью в коридоре, Рик и Лидия наверняка узнали бы об этом. Кроме того, об инциденте сообщили нашим родителям и попечителям. Наверное, так полагалось по закону. Рут написала мне длинное письмо, в котором выразила свои сожаления о случившемся. Она не усомнилась в лечении, которое я получаю, ни словом не обмолвилась о том, что винит «Обетование» или беспокоится, не постигнет ли и меня сходная судьба. Родители других учеников отреагировали так же. Никто не бросился вызволять своих детей. (Не считая родителей Марка, конечно же.) В течение нескольких следующих недель мы представляли собой чуть более экзотическую стайку грешников, разнообразив рутину церковных служб в «Слове жизни». Но наша мрачная слава, которую нам обеспечила причастность к этому ужасному происшествию, довольно скоро сошла на нет, и в глазах окружающих мы опять стали группой сексуальных извращенцев.
Помню, папа говорил, что в Монтане только два времени года: зима и сезон дорожных работ. Потом я много раз слышала это и от других, но я все равно считаю, что усвоила эту истину от отца, когда была совсем еще крошкой.
Я знаю, почему люди говорят такие вещи, к чему все это добродушное подтрунивание над тем, что вы на самом деле обожаете. Так принято описывать бесконечную на первый взгляд зиму Монтаны, жару без всяких признаков дождя и лето, причиняющее одно беспокойство, которое следует немедленно за холодными месяцами. Так раскрывается знание природного разнообразия Монтаны, ее неба, погоды, земель. Бывает, люди заменяют дорожные работы лесными пожарами, а иногда говорят, что есть сезон охоты и сезон ожидания охоты. Как бы то ни было, в Монтане есть только два времени года, и один из них не зима.
В тот период 1993 года, о котором пойдет речь, в западной Монтане определенно наступила весна. Слава богу, потому что от этого зависел наш побег. Весна начала просачиваться капля за каплей уже к середине марта, а к концу мая вся наша долина оказалась под водой. Сначала снежный покров превратился в слякоть, таял днем и снова замерзал ночью, повторяя этот цикл снова и снова, пока тропинки не превратились в топкие грязные болотца, что, конечно, не помешало нам с Адамом продолжить наши пробежки, хотя для этого приходилось напяливать толстовки и перчатки, путь домой занимал почти вдвое больше времени, потому что наши кроссовки покрывались густой грязью и весили, что твоя слоновья нога. Окна во всех спальнях были нараспашку, впуская в дом веселые весенние ароматы: запах влажной земли, свежей зелени и тот морозный горный ветер, чей запах невозможно описать словами. Этот ветер спускался к нам с вершин, покрытых белыми шапками, которые никогда полностью не исчезают, и, если приглядеться, до них было рукой подать.
К тому времени, когда появились первые крокусы, которые росли повсюду за одним из летних домиков, а вся остальная, на первый взгляд бесплодная земля покрылась, словно пушистым ковром, крошечными желтыми цветами, выползавшими из всех расщелин, Джейн, Адам и я назначили время побега. Мы собирались улизнуть в начале июня, сразу после экзаменов в христианской школе «Врата жизни» в Бозмене, но до начала работы летнего лагеря. Я занималась с таким усердием, что при условии успешной сдачи экзаменов могла бы сразу попасть в выпускной класс вместе с Адамом. Но Джейн заканчивала школу в этом году, и для нее это была финишная прямая. Так что ей нужно было привести в порядок свой табель.
Мы пока что обсуждали детали, ничего определенного, но с самого начала Джейн настаивала, чтобы мы дождались окончания выпускных экзаменов. Они с Адамом спорили об этом до хрипоты: он хотел смыться при первой возможности, мысль торчать в «Обетовании» до июня ему не нравилась совсем.
Как-то утром во время совместного дежурства мы с Джейн вполголоса переговаривались о нашем плане. Мы отскребали вечно заросшие плесенью душевые кабины, и наши голоса, несмотря на попытки говорить тихо, эхом разносились по всему помещению. Запах «Комета» витал повсюду, вызывая в памяти события той ужасной ночи, когда бабуля сообщила мне страшную новость. Я радовалась, что могу сосредоточиться на другом.
Джейн как раз собиралась привести еще один аргумент в пользу июня, когда я не выдержала:
– Я не против дождаться экзаменов. Все пучком, я понимаю. Но тогда зачем тебе вообще запариваться с побегом?
– Что значит зачем? – Она втиснула свою желтую губку в наше общее ведро. – А тебе зачем?!
– Но ведь ты окончишь школу, – пояснила я. – Сможешь поступить в колледж. Тебе не нужно сбегать.
– Ну нет, – сказала она. – Мне исполнится восемнадцать только в августе, а значит, я еще два месяца буду несовершеннолетней с аттестатом в руках. Формально я все еще нахожусь под опекой матери, а она захочет, чтобы я осталась в летнем лагере, голову на отсечение даю. Чем меньше времени я проведу под ее крылом, тем лучше. – Она опять обмакнула губку и звучно отжала ее. – Кроме того, ты думаешь, я действительно собираюсь продолжить свое образование в университете Боба Джонса? Или, может быть, Уэйленд Баптист в прогрессивном Плейнвью, штат Техас?
– То, что тебя вынудили подать заявления в третьесортные университеты, не значит, что ты должна туда идти, – возразила я.
У Бетани имелась толстая папка с рекламными проспектами евангелических колледжей, так что Джейн с несколькими другими выпускниками потратили некоторое время осенью, заполняя и рассылая заявки. По словам Джейн, это была лишь формальность, потому что такие университеты принимают всех, кто может платить, причем не только евангелических христиан, но и тех, кто готов притворяться таковыми. И правда: всю весну из этих колледжей в «Обетование» приходили письма о зачислении, никто не получил отказ.
– Конечно, не должна, – сказала она. – Но мне не позволили подать заявление туда, куда я действительно хотела бы пойти, а теперь уже слишком поздно. Если только не найдется какой-нибудь общественный колледж. – Она присела на корточки, чтобы удобнее было обмакивать губку, а когда встала, я поняла, что ее беспокоит больная нога. Она старалась переложить вес на другую ногу, пока водила губкой вверх-вниз по стенке душа. – Это такой фарс. Я говорила тебе, что Лидия училась в Кембридже? И теперь она отводит глаза, заставляя нас поступать в университет Фолкнера.
– Я слышала, у них отличная хоккейная команда, – сказала я. Джейн швырнула в меня губкой, но промахнулась, и метательный снаряд вылетел из кабинки и с громким хлюпаньем впечатался в стену над умывальником. Я ухмыльнулась и пошла за губкой, но Джейн остановила меня движением руки и сама отправилась за ней.