– Я знаю. – Был будний день, и под бежевым свитером на мне была форма, поэтому мне вдруг стало невыносимо жарко.
Возможно, не так уж и вдруг, просто я заметила это, вспомнив, что под свитером на мне была рубашка с длинным рукавом. Я начала стягивать свитер, и вдруг, в тот момент, когда мои локти были у ушей, а за свитером не было видно головы, Лидия крикнула:
– Немедленно прекратить!
– А? – удивилась я, застыв с поднятыми вверх руками.
– Мы не раздеваемся друг перед другом в общественных местах. Ты не в раздевалке, – отрезала она.
– Мне стало жарко, – начала оправдываться я, опуская свитер. – Там же рубашка. – Я снова приподняла край свитера, на этот раз одной рукой, а другой указала на рубашку.
– Что надето у тебя под свитером, меня не касается. Если ты хочешь переодеться, следует извиниться и попросить разрешения выйти, чтобы сделать это без посторонних глаз.
– Хорошо, – сказала я, сдерживая сарказм, потому что мы уже несколько раз беседовали на эту тему. – Здесь слишком жарко, мне бы хотелось снять свитер. Вы позволите мне отлучиться?
– Я думаю, что ты сможешь потерпеть несколько минут, которые остались до конца нашей консультации. – Она посмотрела на часы. – Снимешь свитер, когда вернешься в свою комнату.
– Ладно.
С Лидией всегда так. Чем больше я ей открывалась, чем скрупулезнее исполняла ее предписания, тем холоднее она держалась со мной. Она поправляла чуть ли не все мои слова и половину моих бессловесных порывов. Но из-за этого она даже стала мне нравиться. Наблюдая, как она управляет десятью миллионами правил и предписаний, все из которых она пыталась выполнить сама, я увидела ее хрупкость и слабость, ведь ей постоянно приходилось защищать все эти установки; она больше не была могущественной и всеведущей Лидией моих первых дней в «Обетовании».
– Ты готова продолжить?
– Да.
– Хорошо, – сказала она. – Потому что я не хочу, чтобы ты уходила от темы, придумывая всякие отговорки.
– Я и не пыталась.
Она проигнорировала меня и продолжила высказывать умозаключение, к которому, видимо, пришла еще до начала нашей беседы. Она часто так делала. Я редко понимала, куда она клонит, но вряд ли это ее волновало.
– Удивительно, что у тебя выработался подобный сценарий: ты совершаешь кражи неких предметов, которые, как правило, напоминают тебе о совершенном грехе. Кража и сама по себе уже грех, но тут мы имеем дело с сувенирами, связанными с различными безрассудствами. Я бы назвала это коллекционированием греховных трофеев.
– Ну не лампочки же, – возразила я.
– Пожалуйста, не перебивай, – сказала Лидия и замолчала, словно ожидая от меня новой вспышки гнева. – Как я уже говорила, хотя не все они непосредственно связаны с твоим греховным поведением, многие из них имеют касательство к людям, с которыми у тебя установились запутанные отношения. Сначала ты собираешь эти предметы, а затем выставляешь их напоказ. Я думаю, так ты пытаешься контролировать свою вину и уменьшить дискомфорт, испытываемый от подобных отношений и твоего собственного поведения. – Она сверилась со своими записями, прежде чем продолжить, и опять пригладила волосы. Голос у нее был какой-то отстраненный, словно она наговаривала текст на диктофон для потомков, а не обращалась к человеку, сидящему за столом прямо напротив нее, словно не мои поступки она анализировала. – Тебе не очень-то уютно из-за этих переживаний, и ты тщетно пытаешься укротить их, приклеивая к неподвижной поверхности, таким образом беря под контроль. Конечно, этот метод не работает, о чем ты уже знаешь. Одно дело – прятать ведерки из-под сыра под кроватью, зная, что их там легко обнаружат, но продолжать держать их там, когда ты можешь свободно поставить их на свой стол, – это уже крик о помощи. Тебе разрешено украшать свою комнату, вместо этого ты решила наполнить свою коллекцию смыслом, скрывая ее. Я нисколько не удивлена, что в результате наших занятий ты все с меньшей охотой обращаешься к этим предметам.
– Я об этом не задумывалась. – Я и впрямь никогда не смотрела на это под таким углом, и меня это обеспокоило. А что, если она права? Хотя, конечно, я никогда не работала над этими ведерками с таким же увлечением, как над кукольным домиком.
– Честно говоря, – сказала она с редкой на ее лице искренней улыбкой, – я думаю, тебе пора с ними расстаться. Сегодня. Незамедлительно.
– Так и поступлю, – обещала я. Я выбросила их в тот же день. Но сначала сняла этот гребаный свитер.
С тех пор как Джейн наказали, мы больше не выскакивали покурить тайком остатки наших запасов травки. Пробежки с Адамом тоже прекратились. Мы даже не садились теперь вместе во время еды, если только за столом не было кого-то еще. Лидия сказала мне, что это очень хорошо, поскольку она заметила, что между нами тремя слишком долго существовала нездоровая эмоциональная связь.
Мы продолжали общаться в основном с помощью записок – передавали их друг другу в коридоре или садясь в микроавтобусе, одним словом, при любой удобной возможности. Конечно, объяснить, зачем нам нужно делать крюк к озеру Квейк на пути к свободе, оказалось довольно трудно, но после целой серии гораздо более длинных, чем обычно, сообщений, передававшихся туда-сюда, Джейн и Адам согласились не мешать моему маленькому чуду следовать своим чудесным курсом. Во время второго посещения библиотеки в Бозмене я тайком передала Джейн карту из книги Бетани, а также смогла пролистать и даже снять копии более современных карт, на которых были обозначены пешеходные маршруты в нужном нам районе. Я сказала, что они нужны мне для «моего проекта». Помогала мне библиотекарша-лесбиянка: волосы торчком, куча колечек по всей мочке уха, «Биркенстоки» на ногах. Решила, наверное, что собираюсь в поход с друзьями. Да ведь так, по сути, и было. У меня даже нашлось время посмотреть несколько статей, посвященных моим родителям. Было трудно определить, где именно их машина пробила ограждение, основываясь на сухих отчетах и приложенной карте местности, но у меня сложилось общее представление.
Мне удалось передать эти копии Джейн, когда мы возвращались в «Обетование» на заднем сиденье школьного минивэна. В конце концов, она была нашим Мериуэзером Льюисом[42]. Она в свою очередь сунула мне записку, где были перечислены припасы, которые мне нужно было собрать в дорогу. Я отвечала за три свечи (из коробки в часовне), спичечный коробок (там же), консервный нож поплоше (из ящика кухонного стола – их там было несколько, но один совсем заржавел, так что его пропажи никто не заметит) и кое-какие продукты с длительным сроком хранения, что было непростой задачкой, учитывая всем известную любовь Лидии к инспектированию наших комнат. У Адама был свой список. То, что я собирала эти вещи и прятала их в тайнике (уподобившись Страшиле Рэдли[43], я выбрала дупло больного дерева, располагавшегося недалеко от тропы, ведущей к озеру), наполняло меня приятным чувством собственной значимости и удовлетворением от пользы, которую я приношу. Трудно описать тот трепет, который я испытывала, наполняя пакет, спрятанный в дупле. Эти крошечные шажки приближали нас к цели, наш план обретал плоть и кровь.
До июня оставались считанные дни. Мне разрешили еще раз позвонить бабуле и Рут прямо перед экзаменами. Они вернулись в Майлс-сити. Рут завершила курс лучевой терапии, но ей здорово сожгли кожу, поэтому ей нужны были перевязки дважды в день, и на работу она выйти не могла. «До поры до времени, – сказала она мне тем неестественно бодрым голосом, которым по-прежнему прикрывала усталость. – Но ведь отдохнуть тоже неплохо».
– Некоторые места у нее на теле похожи на сырой бифштекс, – сказала бабуля, взяв трубку. – Это куда больнее, чем она говорит. – Она понизила голос и, не сомневаюсь, до предела натянула длинный шнур кухонного телефона, тот, который всегда завязывался толстыми узлами, чтобы отойти подальше от Рут, туда, где она могла сказать все как есть. – Они даже не уверены, что облучение сработало. Постоянно талдычат: «Мы пока не знаем. Надо подождать, там посмотрим».
– Держу пари, тетя Рут рада, что ты с ней, бабуля, – сказала я.
– О, у нее на побегушках Рэй. Я просто составляю ей компанию и подкармливаю конфетами. Никак не привыкну к мысли о летних каникулах без тебя.
– Я тоже.
Затем мы немного поговорили о том, что все они – бабуля, Рут и даже Рэй – собираются навестить меня в «Обетовании» (это было уже решено) в выходные четвертого июля. Эта дата была выбрана отчасти потому, что родители погибли незадолго до нее.
– Если только Рут не станет возражать, – сказала бабуля. – Но даже если и так, я могу сесть на автобус и посмотреть, что такое эта твоя школа.
Я сомневалась, смогу ли соврать бабуле, поэтому промычала в ответ нечто неопределенное:
– М-м-м-хм-м-м.
Бабуля слегка прочистила горло:
– Не знаю, что ты на это скажешь, котенок, но у тебя еще есть время подумать. Мы с Рут думаем, не поехать ли нам всем на озеро Квейк. Устроим пикник. Она сказала, это совсем рядом со школой. Должно быть, хорошее место, даже принимая во внимание все обстоятельства.
– Это действительно очень близко отсюда, – подтвердила я.
– Ты бы хотела? Мы с тобой не сможем пойти на кладбище вместе этим летом.
– Но ты ведь сходишь за меня? – спросила я. – Не забудь цветы, только не лилии.
– Обязательно, – пообещала бабуля. – Подумай над моими словами. У тебя есть время, пока мы еще не решили все окончательно.
После того как мы обменялись привычными «целую» и «я тебя тоже, до свидания», до меня долетели обрывки нескольких фраз, которые бабуля произнесла, прежде чем вернулась на кухню и повесила трубку. Она что-то крикнула Рут, я точно не разобрала, кажется, «она хорошо», или «все хорошо», или «все будет хорошо». Интересно, когда я снова смогу позвонить ей, где буду в тот момент и чем буду занята. И еще мне не давала мысль о том, что же я ей скажу.