– Это… эм… – Джулия пытается подобрать слова, но тщетно. Сказать, что она сложила их до того, как узнала о смерти Маршалла? Или после? Ну нет, уж точно не после. До чего же бессердечной она бы тогда предстала? И что это за жена, которая избавляется от вещей мужа, как только узнала о его смерти?
– Это лыжная куртка Маршалла? – Оливер наклоняется и подбирает черную куртку.
– Да, – у Джулии сводит внутренности.
– О, а это его старое лего по «Звездным войнам», – Оливер аккуратно складывает куртку и кладет на кучу вещей.
Он, должно быть, считает ее худшим человеком на свете. Нужно срочно, экстренно сказать что-нибудь в свое оправдание.
Но, когда Оливер поднимает на нее взгляд, она видит в его глазах лишь грусть и тоску.
– Может, тебе… помочь вывезти их куда-нибудь?
К горлу снова подступает ком, так что Джулия лишь молча мотает головой. Оливер кивает. Очевидно, он понимает, что прямо сейчас ей просто нечего сказать.
– Соболезную твоей утрате, Лия, – произносит он тихим голосом.
Это хоть и на краткий миг, но прерывает поток ненависти к себе. Этот тон, которым он произносит прозвище, данное им ей в старшей школе. Искреннее сочувствие в голосе. Джулия чувствует, как слезы щиплют глаза.
– И я тебе соболезную, Олли.
И вот они уже в объятиях друг друга. Джулия закрывает глаза и вдыхает знакомый запах. Когда-то они были лучшими друзьями, каждый был отражением другого. И Джулия не может понять, почему с годами они совершенно потеряли друг друга из виду.
На секунду, в объятиях Оливера, Джулия позволяет себе притвориться, что все будет хорошо.
Пронзительный визг разрушает момент, и вот Джулия уже мчится на кухню. Это то, что с самого рождения Эммы не перестает ее изумлять: когда дело касается дочери, инстинкты Джулии становятся острыми как бритва. Джулия всегда крепко спала до появления Эммы, а теперь любой шорох способен вырвать ее из самого глубокого сна и за секунду поднять с постели. И теперь она летит на кухню, потому что Эмма визжит, а ей, Джулии, хватило ума оставить дочь на кухне с посторонними людьми. Ну какая мать способна на такое? Никогда еще Джулия не питала к себе такой ненависти. Каждый новый день дарит ей возможность попрактиковаться в самоуничижении. Эмма, бедняжка, что…
– Мамочка, смотри! – кричит Эмма.
И никаких слез, только Эмма с пирожком в форме поросенка. Джулия останавливается, сердце все еще молотит по ребрам. Дочка поднимает пирожок и сдавливает. Из попы поросенка лезет густой желтый крем, и Эмма снова визжит от восторга.
– Поросенок какает!
Джулии мерзко и смешно одновременно. Вера стоит у плиты и, помешивая что-то в кастрюле, ухмыляется.
– Очень хорошо, а? Я говорить себе, хм, что понравится ее дочке? И делаю эти пирожки с кремом из соленого яичного желтка. Оближи руки, Эмма, не трать попусту крем, столько детей голодают в… ну, везде, наверное. Даже в Сан-Франциско.
Эмма подносит ко рту пухлую ручку и слизывает золотистую жидкость с запястья. Ее глаза сверкают.
– Облизни, мамочка, – распоряжается она, протягивая к ней запачканные руки.
– Нет, милая, – машинально реагирует Джулия, – это…
«Отвратительно», – произносит голос Маршалла у нее в голове. Джулии уже представляется, как он кривит губы в омерзении. «Почему ты поощряешь в ней эти привычки? Надо приучать ее к дисциплине». На секунду Джулия замирает, недоумевая, что сказать собственной дочери. Она так привыкла соглашаться со всем, что говорил Маршалл, но Маршалла здесь нет. И уже не будет. А эти незнакомцы в ее доме, станут ли они осуждать ее?
Но вот Вера отходит от плиты, вытирает руки о фартук и спрашивает:
– Мама попробовать крем?
Эмма еще выше поднимает руки, ее глаза горят от возбуждения, и сердце Джулии разрывается на части. Ей хочется попробовать крем, и она с радостью облизала бы его с рук дочери. Так она и делает. И ей действительно очень вкусно. Она обнимает Эмму и произносит шепотом:
– Спасибо, милая.
И на какой-то миг, мимолетный и неуловимый, Джулия чувствует, что, возможно, в конечном счете она не худшая мать на свете.
13Оливер
Сложно поверить, что он наконец-то здесь, спустя столько лет, в доме Маршалла и Джулии. Он так долго держался в стороне, не в силах вынести тяжесть их брака и горечь обиды к брату. И вот он у Джулии, впервые за много лет, и не знает, как себя вести. Когда они были подростками, он проводил у нее дома почти все свое время. Они зависали в ее комнате, вместе делали уроки, слушали музыку, поедали мармеладных червей, болтали и занимались бог знает чем еще. Ее родители настолько ему доверяли, что разрешали им закрываться.
– Это потому что они знают, что у тебя яиц не хватит что-нибудь сделать, – говорил Маршалл.
Возможно, так оно и было. Ему много чего хотелось, определенно, однако он ничего не предпринимал и даже не пытался, потому что… почему? Оливер никогда этого не понимал. Возможно, потому что всегда превозносил Джулию, видел в ней нечто недосягаемое для себя. Маршалл, конечно, ничем подобным не страдал. Брат, казалось, вообще не подозревал о существовании Джулии, пока та не пришла на вечеринку к Бобби Каллену в блузке с вырезом, и тогда уж Маршалл глаз не мог оторвать от ее груди. Скверное предчувствие не покидало Оливера на протяжении всего вечера, но он, конечно же, ничего не делал, даже когда Маршалл подкатил к Джулии с красным стаканом дешевого пива и фирменной ухмылкой, перед которой не могла устоять ни одна девушка. Оливер думал, это будет лишь очередная скоротечная интрижка в исполнении Маршалла. Но проходили недели, а они так и оставались вместе. И после старшей школы не разъехались по колледжам. Джулия отказалась от своих планов поступить в Колумбийский университет и отправилась вслед за Маршаллом в Санта-Круз. В конце концов Оливер не выдержал. Он убеждал Джулию, что она отказывается от своего будущего ради засранца, который изменит ей в первую неделю колледжа. Джулия сказала тогда, что его ревность вызывает жалость, и на этом все закончилось. С того дня они не разговаривали много лет. Когда он узнал, что они поженились сразу после колледжа в здании городского совета, то отправил поздравительную открытку, но не получил ответа. Когда родилась Эмма, Оливер заехал в больницу с цветами и детским комбинезоном, но Маршалл сказал, что Джулия слишком измотана, чтобы принимать посетителей, но он мельком увидел Эмму. Такую крошечную, завернутую в розовую пеленку. К глазам подступили слезы, и он почти вслепую сбежал из больницы, пока не раскис окончательно.
Следующие несколько лет Оливер старался быть хорошим дядей для своей единственной племянницы и посылал ей подарки на дни рождения и Рождество, но не получал открыток-благодарностей. Он ставил лайки под их фотографиями в соцсетях, с радостью наблюдая, как растет Эмма, превращаясь из крошечного младенца в пухлого карапуза. Зачастую фотографии имели подпись вроде «Лучший папа!» или «Как я счастлива со своим мужем!», поэтому Оливер пришел к выводу, что они счастливы, признал, что ошибался насчет Джулии и Маршалла в качестве пары, и решил, что будет лучше для всех, если он останется в стороне.
Но вот он здесь, на их территории, и чувствует себя так, словно вторгся в их личное пространство, разрушил их идиллию. Ему не место здесь, в доме брата, и не следует стоять в паре шагов от его жены, смотреть, как она слизывает крем с руки своей дочери. Оливер отворачивается, чтобы дать Джулии как можно больше уединения, и снова натыкается взглядом на кучу мусорных мешков, полных, как ни странно, вещей Маршалла. Он этого не понимает и не может дать достаточно убедительного объяснения. Прошло всего два дня со смерти Маршалла, и Джулия уже сложила все его вещи. Или она сложила их еще до того, как Маршалл умер? Но почему? Если верить фотографиям в соцсетях, они были безмерно счастливы вместе.
Но затем Эмма вдруг замечает его, и смех резко обрывается. «Вот черт», – думает Оливер. Он пытается улыбнуться, но выходит так себе.
– Папа? – произносит Эмма, и Оливер готов поклясться, что она ничуть не рада видеть его, а ее голос исполнен ужаса. Его сердце переполняется жалостью к этому ребенку.
Он беспомощно смотрит, как Эмма крепче прижимается к Джулии, старается отодвинуться от него. Что же Маршалл сделал с этим маленьким созданием?
– Я не твой папа, – наконец сипло произносит Оливер. – Я твой дядя. Дядя Олли. Знаю, я похож на твоего папу, но… эм. Мы были братьями. Близнецами.
– Помнишь, мы читали ту историю, милая? – говорит Джулия. – Про девочек-близнецов и как люди все время их путали? Но они же были разными людьми, так ведь?
Эмма неуверенно кивает, после чего недоверчиво разглядывает Оливера. По крайней мере, в ее глазах уже нет того ужаса.
– Не папа, – произносит она.
– Неа, – подтверждает Оливер.
– Окей, ланч готов, – объявляет Вера. – Побыстрее, сядьте все.
На этом неловкий момент разрешается. Оливер выдыхает, и Джулия по пути на кухню похлопывает его по плечу. Его ладони вспотели после реакции Эммы. У него не столь богатый опыт общения с детьми, однако он убежден, что ребенок не должен так реагировать на тех, кто похож на кого-то из родителей. От осознания, каким дерьмовым отцом Маршалл был для этой девочки, внутри вскипает злоба. Чтобы как-то успокоиться, Оливер пытается сосредоточиться на происходящем.
Удивительно, как легко Вера освоила пространство, хотя тоже оказалась здесь впервые. Оливер ловит взгляд Джулии: она широко раскрывает сапфирово-голубые глаза и растерянно улыбается, и каким-то необъяснимым образом один лишь этот зрительный контакт переносит их во времена старшей школы, когда они могли общаться вот так, только с помощью взгляда. Он улыбается в ответ, пока все собираются вокруг стола, накрытого, как на День благодарения, с той лишь разницей, что День благодарения еще очень не скоро. Оливер насчитывает по меньшей мере двенадцать различных блюд, таких аппетитных, словно прямиком со страниц кулинарной книги.