– Да, пожалуй, стоило задержаться, – говорит он с нарочитой убежденностью. – Ну, позадавать вопросы и все такое.
– Стоило, – соглашается Сана. – Просто не хотелось проявлять неуважение, если бы Джулии сообщили что-то деликатное и болезненное. Я решила, ей нужно дать немного личного пространства.
Рики украдкой бросает на нее взгляд. Он мало что понимает в журналистских расследованиях и криминальной документалистике, но, как ему точно известно, эти ребята славятся именно тем, что охотятся за деликатными подробностями, а личное пространство для них пустой звук. И его действительно трогает, что Сана, при всей потребности в информации, уважает личное пространство Джулии. Конечно, это большая редкость.
Разве что…
В голове раздается тонкий голосок: «Разве что Сана тоже что-то скрывает, прямо как ты».
Рики едва не фыркает. Вздор. Недалекий разум хватается за любую соломинку, зацикливаясь на всем, что могло бы отвести внимание от него самого. И все-таки…
И все-таки Рики не может не оглянуться мысленно назад и не обдумать все, что говорила Сана. Он возвращается в то утро, когда пришел к магазину Веры, всего через день после смерти Маршалла. И теперь вспоминает с испугом, как в дверях столкнулся с девушкой, когда выходил. Тогда он был слишком взволнован и не придал этому значения. Но сейчас Рики смотрит на Сану, и солнце заливает своим светом крутые холмы Сан-Франциско, придавая золотистый оттенок ее коже и волосам, разжигая медовый отлив в карих глазах. Бесспорно, Сана очень красивая. И, несомненно, это та самая девушка, с которой он столкнулся в то утро, когда сбежал из магазина Веры.
Что-то проворачивается у него в груди, что-то острое, неприятное и полное ужаса. Кто она такая, эта Сана? Что ей известно? Рики припоминает, как Вера настаивала, что один из них убил Маршалла. Он отверг вздорные обвинения, поскольку это кажется ему разумным, когда обвинение исходит от Веры, но теперь не знает, что и думать. Рики раздумывает, что сказать Сане, и сейчас он нервничает не потому, что она так привлекательна, он нервничает, потому что не знает, что связывает ее с Маршаллом. Но какая-то связь должна быть, а если речь идет о Маршалле, то вряд ли это что-то доброе. «Осторожнее, Рики».
– Ну так, – он старается говорить самым будничным тоном, – как, говоришь, называется твой подкаст?
Сана бросает на него взгляд, и Рики понимает, что будничного тона у него не вышло. Вместо невинного, пустячного вопрос прозвучал слишком серьезно. Черт, и что теперь делать? Нужно срочно что-то придумать.
Но не успевает Рики толком запаниковать, как у него жужжит телефон. Он хватается за него едва ли не с возгласом облегчения.
– Это Вера!
Сана вскидывает брови, хотя взгляд по-прежнему настороженный.
– И что она пишет?
Рики сглатывает и зачитывает сообщение вслух.
– Пишет: «Дурацкое дело закрыто. Маршалл умер от аллергии на утку. Ты больше не подозреваемый, но тебе стоит зайти на чай».
У Саны также вибрирует телефон, и она лезет в сумку. Читает сообщение и смеется.
– То же самое сообщение от Веры. Наверное, просто скопировала.
Облегчение и смущение пронизывают все его существо. Что вообще сейчас произошло? Маршалл умер от аллергии? На утку? Чего?
– Что ж, это все странно, – произносит Сана. У нее слегка дрожит голос. – Утка. Хех.
Рики медленно кивает, борясь с головокружением. Значит, его опасения насчет Саны напрасны? Но вот они снова встречаются взглядами, и он видит, что в ее глазах вновь вырастает стена.
– Ах да, мой подкаст. Скажу, если ты скажешь, где находится твой офис. Кажется, ты работаешь в «Баззфид»?
По спине у Рики пробегает холод. Нет, хоть Маршалл и умер вроде бы невинной смертью, Сане определенно есть что скрывать. И хуже того, возможно, ей известно, что связывает с Маршаллом его. У него так пересыхает в горле, что он чуть закашливается, когда заговаривает.
– Без проблем, – Рики каждым своим словом пытается подчеркнуть, что отступает и ей не нужно беспокоиться. – Но я как раз вспомнил, приятель уже посоветовал мне один подкаст, так что в ближайшее время мне вряд ли удастся послушать твой.
Сана делает такой глубокий вздох, что вздымается грудь. Взгляд смягчается. Сообщение принято. До тех пор, пока Рики занимается своими делами, она занимается своими. Его это устраивает.
16Сана
Сане хорошо знакома боль неоправданных ожиданий. В конце концов, не это ли она собой воплощает? Изо дня в день она наблюдает это в зеркале, чувствует в мускусном запахе своих волос, видит у себя на коже, как стойкое пятно, которое не желает оттираться. Им покрыто все ее тело. Это стало такой громадной частью ее личности, что без нее Сана и не знает, кто она.
И вот она стоит перед громадным пустым холстом, и эта тяжесть неоправданных ожиданий не дает ей вдохнуть, обрушивается на нее, заполняя собой горло и ноздри, сковывает все тело. Сана смотрит на палитру в одной руке и на кисть – в другой. Руки затекли, кисть замерла в паре дюймов от девственно чистого полотна.
– Просто бери и рисуй, чтоб тебя, – Сана шипит сквозь зубы на свою руку, но та остается неподвижной.
Она слышит скрежет собственных зубов и чувствует, как пот сбегает ручейком по виску, щекочет ключицу, и, содрогнувшись, вытирает шею рукой. «Всего один мазок, – убеждает она себя, – сделай один мазок, и дальше будет легче».
Сколько Сана помнит себя, всегда было одно и то же. Родители рассказывали всем вокруг, как Сана научилась рисовать раньше, чем пошла, даже раньше, чем встала. На бесчисленных фото и видео маленькая, пухлая Сана стоит на четвереньках, окунает ручонки в лужи краски и с выражением полной сосредоточенности на лице размазывает краску по бумаге. Во время семейных сборищ мама не упускала случая достать телефон и продемонстрировать эти фото родственникам со своим гортанным смешком «о-хо-хо», только звучал он не как у Санты, он скорее принадлежал женщине средних лет из японского аниме.
– О-хо-хо, наша Сана вся в меня, – говорила она. – Такая творческая. Вот увидите, она станет художницей. Нет, не писательницей, писательство такое непредсказуемое дело, нет, я бы не хотела, чтоб она становилась писательницей. Конечно, выбор за ней, но вы посмотрите на нее, это же не описать словами, правда? Художница от рождения. – Тут она выдерживала паузу и продолжала: – Разумеется, если ей захочется стать врачом или адвокатом, я не стану препятствовать, но будем честны, искусство у нас в крови.
Последние слова произносились многозначительно, с чуть закатанными глазами, чтобы подчеркнуть, каких она широких взглядов, особенно для азиатского сообщества, в котором принято гнать своих детей в медицину, юриспруденцию или бизнес. Когда такое было, чтобы родители-азиаты позволяли своим отпрыскам заниматься искусством? И мама постоянно напоминала ей об этой предоставленной возможности.
– Тебе так повезло, милая. Ты можешь заниматься чем захочешь, чем угодно! Я не держусь старых порядков. Тебе не по душе науки? Кому какое дело? Не ладишь с математикой? Я сама провалила экзамен по элементарной математике, и посмотри, где я теперь.
Мультимиллионерша, чьи книги читают едва ли не в каждой семье. Мама ужасно гордилась тем, что избавила дочь от шаблонных ожиданий, и тем, что рассказывала всем о естественных талантах Саны и как она гордится ею. А когда Сана поступила в КалАртс[14], мама устроила грандиозный пир в отеле «Фэирмонт», где арендовала бальный зал на три сотни родственников и друзей.
– За новую творческую ветвь в нашей семье, – сказала мама, поднимая бокал шампанского, и Сана физически чувствовала зависть, исходящую от кузенов, которые в большинстве своем учились на медицинских, либо юридических, либо инженерных факультетах. Как ей повезло, говорили они, что мама понимает ее и готова во всем поддержать. Что ее мать, всемирно известная писательница Прия М.Сингх, с таким уважением отнеслась к искусствам. Ведь Сане посчастливилось следовать за своей мечтой, и мама готова оплатить ей учебу в КалАртс.
Но в итоге КалАртс в прошлом, она проживает в Сан-Франциско вместо Пасадены, ничего не рисует и не творит. С воплем отчаяния Сана швыряет кисточку на пол. Счастливая Сана. Одаренная Сана. Обманутая Сана.
Звонит телефон, и она бросает взгляд на дисплей – «Мама». С вздохом Сана вытирает испачканные руки о фартук и отвечает на звонок.
– Как дела у моего маленького гения искусств?
Сана закрывает глаза и досчитывает до трех, прежде чем ответить. Мама просто гордится ею. Она это знает. Но есть что-то раздражающее в том, как мама называет ее своим «маленьким гением искусств». Каким-то необъяснимым образом Сана улавливает в этом и снисходительный тон, и целый ворох ожиданий. Все же ей удается выговорить:
– Все хорошо.
– Занята творчеством?
– Эм, как обычно. Ты же знаешь, – бормочет Сана.
– Ох, милая, только не говори, что ты все еще в блоке. Помни, нет никаких творческих блоков. Боже, сколько я встречала писателей, которые утверждают, будто у них блок. – Мама вздыхает, и Сана даже по телефону слышит, как она закатывает глаза. – Сколько я тебе говорила: нет ничего невозможного. И я просто говорю себе: нет, писательских блоков не существует. У меня нет времени на блоки. Вот и все! Просто почаще повторяй это себе.
Сана зажмуривается. «Мама, замолчи, – хочется ей выкрикнуть. – Ты не понимаешь, что со мной. У меня блок, черт подери».
И все из-за Маршалла.
– Ты права, мама, спасибо, – говорит она. Ну а что еще говорить? – Извини, но я как раз начала рисовать…
– А, да, конечно. Следует включать беззвучный режим, когда ты творишь. Уважай свое творчество, Сана.
Огромным усилием воли Сана не швыряет телефон о стену.
– Да, спасибо, мам. Уважать свое творчество. Принято. Позже поговорим.
Сана отключается и вздыхает в изнеможении, после чего направляется в маленькую кухню, чтобы отмыть палитру. Ясно, что сегодня никакого рисования не состоится. Пока Сана смывает пятна краски, в памяти оживают образы. И все о Маршалле. Как долго он ее преследовал. Она по наивности полагала, что новость о его смерти подарит ей избавление, мерзавец получил по заслугам, но почему она по-прежнему в блоке? Почему рука отказывается двигать кистью по холсту? Почему, почему, почему?