– Эм… да, так и есть. Так вот, Маршалл исчез, а я следила за своими работами на разных площадках, и одну из них купили за несколько сотен долларов. Не так уж много, ни в какое сравнение с заработками моих сокурсников, но уже что-то! Ну, я же создала это из ничего. Вложила душу в эти картины, и все время, пока работала над ними, я дышала, ела, спала как в тумане, так меня поглощала работа. А потом их просто украли, как…
– Хм-м, да. Должно быть, это очень больно.
– Он как будто украл часть меня и оставил зияющую рану. И что хуже всего, когда я рассказала об этом маме, она только рассмеялась и сказала: «Ох, милая, просто двигайся дальше. Думаешь, у меня не крали работы? В мире литературы полно воров. Плагиат повсюду. Однажды я поделилась с подругой сюжетом для книги, а потом узнала, что подруга подхватила мою идею и написала книгу. И знаешь, как я поступила? Просто забыла и двигалась дальше. Ты больше, чем просто идея».
– Что ж, – произносит Вера, – я согласна, мы все больше, чем просто идея. Но если у тебя крадут идею еще до того, как шагнешь в воду, это может выбить из колеи.
– Именно! – почти выкрикивает Сана, так что Эмма вздрагивает во сне.
Сана уже сокрушается, что разбудила бедного ребенка, но через секунду Эмма снова укладывает голову Вере на плечо.
– Простите, я буду потише. В общем, я не могла двигаться дальше, и мама начала терять терпение. У меня складывалось такое чувство, будто она сердилась больше на меня из-за того, что я не могу забыть об этом, чем на Маршалла, из-за которого все и началось. Мама твердила, как полезно пораньше усвоить этот урок, чтобы перестать хандрить и начать «просто держаться на плаву», и чем больше она это говорила, тем хуже мне становилось. Меня словно заклинило. Какое-то время я даже кисть не могла взять в руки. И даже когда рана перестала так кровоточить, я брала кисть, вставала перед холстом и… ничего. Мама говорила, что часто изливала свою боль в книги, особенно когда была бездомной. И советовала использовать эту боль как топливо для творчества. Но у меня не получалось. Я была в ступоре, в оцепенении. – Сана горько смеется. – Творческий кризис. Мама в него не верит. Говорит, это все у нас в головах.
Вера похлопывает ее по руке.
– Понимаю. То, что с тобой случаться, просто ужасно. Но почему ты приходить в мой магазин? И говорить, будто у тебя пот-каста?
Сана протяжно и мучительно вздыхает.
– Во мне копилась обида и злоба. Я проследила за Маршаллом и приехала сюда. Сняла маленькую студию и стала преследовать его. Я даже не знала, что собиралась сделать. Просто чувствовала, что хочу быть поближе к своим работам, а значит, не должна упускать Маршалла из виду. Звучит нелепо, да?
– Да. Но это нестрашно. Я тоже делаю много нелепых вещей.
– Ха. Как-то вечером он заметил меня и окликнул. Сказал, чтобы я утихомирилась, что большинство моих картин даже не продались. Мои работы ничего не стоили, а я сама бездарность. Все то, что я боялась о себе подумать. Это было слишком. Я потеряла голову. – У нее срывается голос. – И я… бросилась на него, расцарапала ему лицо.
Сана смотрит на свои руки, с содроганием вспоминая, как под ее ногтями сдиралась кожа на лице Маршалла. Под этими ногтями должна быть краска, а не кровь.
– Но ты его не убивать?
Сана мотает головой.
– Нет, я вам уже сказала. Он оттолкнул меня, сказал, что вызовет полицию. Я была в таком ужасе от того, что сделала… Мне еще не приходилось бросаться на людей. Я просто развернулась и сбежала. Следующие пару дней я всё ждала, что копы… не знаю, вышибут дверь и ворвутся в квартиру. Но ничего такого не происходило. А потом я прочитала о смерти Маршалла. Он умер в ту самую ночь, когда я поцарапала его. – У Саны в глазах стоит страх. – Я должна была прийти к вам в магазин, чтобы… не знаю… просто… вы не представляете, как странно я себя чувствовала начиная с того вечера. Даже не знаю, зачем пришла к вам. И, может, я скажу сейчас что-то ужасное, но… я так и не смирилась! Вы, наверное, посчитаете меня чудовищем, но даже после смерти Маршалла я цепляюсь за свои работы. До сих пор хочу разыскать их и получить назад.
Вера сжимает ее руку. Сана поднимает на нее взгляд и видит в ее глазах столько сочувствия, что у самой наворачиваются слезы.
– Ох, глупышка. Конечно, я не считаю тебя чудовищем. Нет, чудовища – это люди вроде Маршалла. Иди сюда.
С этими словами Вера заключает Сану в объятия. Такие объятия, на которые способны только матери. Сана целиком отдается этому ощущению и чувствует, как рушатся стены, которые она так дотошно выстраивала долгие годы. Сана плачет до полного изнеможения, пока не остается слез, а потом плачет еще немножко, и все это время Вера терпеливо гладит ее по волосам. Когда Сана поднимает голову, солнце уже садится, и воздух становится ощутимо прохладнее.
– Что ж, это был длинный день. Пойдем ко мне. – Вера с кряхтением поднимается, все еще держа спящую Эмму на руках.
Сана утирает распухшее лицо.
– Вы имеете в виду, к Джулии?
Вера цокает.
– Никому не нравятся пендаты, Сана.
«Педанты, а не пендаты», – едва не поправляет Сана, но вовремя сдерживается.
– Пойдем ужинать, а в следующий раз, как будешь свободна, встретимся на пляже.
– На пляже? – Это последнее, что Сана ожидала услышать. – Зачем?
В ответ Вера лишь загадочно улыбается и уходит. Сане ничего не остается, кроме как поспешить следом.
26Джулия
Джулия не помнит, когда в последний раз чувствовала себя такой живой. Какая гадкая, неслыханная, гнусная мысль для матери. Но это, к сожалению, так. Джулия обожает Эмму. Эмма для нее все, дороже воздуха. Но с того самого момента, как появилась на свет, Эмма занимала каждую секунду ее жизни. Джулия так часто ловила себя на том, что смотрит в пустоту, наблюдая, как Эмма играет, и ожидая, что Эмма ее позовет. Потому что Эмме всегда что-то нужно, каждую минуту. Игры с Эммой приводили ее в состояние отупения, но вместе с тем требовали полного внимания, и с течением времени интеллект так медленно и неприметно деградировал, что Джулия даже не замечала этого.
Но вот в раскисший мозг словно бросили шипучую таблетку, и как по волшебству зажглись искры в глазах, и свежий воздух наполняет легкие. К ней как будто вернулась жажда жизни. Первые изменения Джулия чувствует, когда встречается с Кэсси, моделью «ТикТока». С первой секунды сознание переключается в режим съемки. Джулия отмечает профиль ее лица, скулы, оттенок глаз и волос, прикидывает, как выгоднее всего подчеркнуть эти черты при естественном освещении. Как же давно ей не приходилось мыслить в таком ключе, оценивать лица людей в роли фотографа, а не просто скользить по ним взглядом, мертвым и остекленелым, как это было до сих пор.
А когда начинается съемка, забытые навыки просыпаются окончательно. Джулия уверенно располагает Кэсси так, чтобы золотистый свет подчеркивал ее красоту. Потом начинает отпускать дурацкие шуточки, а Кэсси смеется или закатывает глаза. С каждым отснятым кадром Джулия говорит, как здорово выглядит Кэсси в объективе, что ее любит камера и у нее восхитительная аура, и через пару минут девушка полностью раскрывается, и вот они уже болтают за работой, как старые подружки.
В какой-то момент у Джулии пробегает холодок по спине. Она оборачивается и замечает одинокую фигуру в отдалении – слишком далеко, чтобы понять, мужскую или женскую, но что-то в ней кажется неуловимо знакомым. Мгновение она раздумывает, помахать ли, но непонятно даже, смотрит ли этот человек на нее.
– Все нормально? – спрашивает Кэсси.
Джулия переключает внимание на клиента. На своего клиента. Подумать только, у нее есть клиент. Она быстро кивает и заставляет себя улыбнуться.
– Да, просто выбираю свет получше.
Она оглядывается через плечо, но никого больше не видит. Наверное, ей просто показалось. Джулия гонит мысли прочь и целиком отдается работе.
По окончании съемки Джулия показывает Кэсси несколько кадров на дисплее камеры.
– Очешуеть не встать! – выдает Кэсси.
Для Джулии это лучший комплимент, какой только можно получить.
С сотней долларов в кармане, она чуть не вприпрыжку возвращается к машине. Не самый высокий гонорар, но определенно самый ценный. Вера прислала ей две фотографии Эммы. На первой дочка стоит на пирсе и показывает на морских котиков, а на второй она дома, делает вид, что красит Вере ногти на ногах. Судя по всему, Эмма тоже неплохо проводит время. Всю обратную дорогу Джулия подпевает во весь голос под новую песню Тейлор Свифт, чего не делала с тех пор, как начала встречаться с Маршаллом, поскольку он говорил, что она воет, как волчица в течке. Подъезжая к дому, Джулия видит теплый желтый свет в окнах и, кажется, впервые не чувствует себя разбитой или изможденной по возвращении домой. Раньше она всюду ездила с Эммой и таскала из машины тяжелые сумки с покупками, в то время как Эмма кричала, плакала или изводила ее вопросами вроде: «А где у червей попа?» И дома ее ждал только хаос, лишенный всякой радости, и Джулия знала, что будет метаться, как белка, в попытках прибрать бардак, насколько это возможно, искупать Эмму и приготовить ужин, и успеть все это к возвращению Маршалла.
Но в этот раз Джулия открывает дверь и прямо с порога вдыхает живительные ароматы готовящейся еды. Потом она слышит топот маленьких ножек, и ей навстречу выбегает Эмма.
– Мама!
Джулия опускается на колени и обнимает свою дочь, вдыхает ее нежный запах и пытается вспомнить, когда в последний раз была так счастлива. Затем она открывает глаза и понимает, что в гостиной есть кто-то еще.
– Сана! – Джулия встает и привычно поднимает Эмму на руки. – Привет, не ожидала…
– Прости, – Сана тоже поднимается, – я… эм, меня пригласила Вера. Я пыталась отказаться, но…
Джулия хмыкает и аккуратно кладет сумку с камерой на столик.
– Полагаю, Вера не приняла отказа.
Джулии пока сложно понять, как реагировать на присутствие Саны. В прошлый раз она явно перешла границы некоторыми своими вопросами. Наверное, это можно как-то объяснить желанием написать подробную историю о смерти Маршалла. Но сейчас Джулия не в том настроении, чтобы разговаривать о Маршалле, и надеется, что Сана не задержится.