— А если он мечтает о твоей смерти? — спросил я.
Сенека развел руками в знак бессилия.
— В таком случае он публично признает, что любит убивать ради того, чтобы убивать. Редко встретишь того, кто способен на такое признание, ведь это порок пороков. Послушай, ведь взамен я предлагаю ему самую соблазнительную приманку.
И он сменил тон и выражение лица, как если бы перед ним был Нерон.
— Подойдя к концу своего жизненного пути, — начал он, — достигнув преклонного возраста и будучи не в силах далее исполнять даже самые простые обязанности, а также нести груз моего богатства, я прошу прийти мне на помощь. Прикажи, чтобы моя собственность управлялась твоими прокураторами, запиши ее на свое имя. Мне не будет грозить нищета и я, освободившись от богатства, блеск которого застит свет, посвящу своей душе то время, что забирал у меня уход за садами и виллами.
— Ты отдашь ему все?
— За исключением, как ты сказал, удовольствия убить меня, чтобы обобрать. Я преподнесу ему мою капитуляцию и трусость в качестве компенсации.
— Ты унижаешь его, Сенека, навязывая ему твой выбор. Он не согласится!
Я не ошибся.
Нерон слушал сперва молча, опустив голову, потом явно теряя терпение, озираясь и сжимая челюсти, хватаясь за подлокотники своего трона. Потом взял себя в руки, сполз к краю сиденья и вытянул ноги — улыбающийся, слащавый, он закрыл глаза и слушал Сенеку, не прерывая, словно подыскивая нужные слова, подходящий тон. Наконец вымолвил:
— Но ты вовсе не так стар, Сенека, ты еще вполне можешь заниматься делами и наслаждаться их плодами, тогда как мы делаем лишь первые шаги на императорском поприще. И если, случается, молодость не позволяет мне твердо шагать по верному пути, не хочешь ли ты помочь и направлять мою энергию, давая ей заботу и опору?
Хищник не выпускал когтей, но лапа, которой он играл с Сенекой, была тяжела. Опытный актер, прибегая к красноречию, он вытаскивал на белый свет намерения этого человека, которому расточал похвалы, но при этом ненавидел.
— Если ты вернешь деньги и бросишь своего государя, — продолжал он, — то все будут говорить, что это вовсе не из-за стремления к умеренности и желания отдохнуть, но из-за моей жадности и жестокости. И если даже кто-то поверит в твое бескорыстие, то хорошо ли выглядит мудрец, возвеличивающий себя за счет падения друга?
Он поднялся, направился к Сенеке, прижал к груди и поцеловал.
— Я поблагодарил его, — сказал Сенека.
И тихо добавил:
— Я сделал все, что мог, но Нерон слишком любит кровь. Нам остается лишь подумать о душе.
Сенека затворил двери своего дома, как бы не желая знать, что по приказу Нерона началось кровопролитие.
— Не следует огорчаться раньше времени, — говорил он мне.
Я отвечал, что в императорском дворце Тигеллин, Поппея и их шпионы составляли списки и ежедневно передавали их Нерону, утверждая, что Сулла и Рубеллий Плавт — один находился в ссылке в Массилии, другой в Азии — продолжали плести заговоры, подстрекая на бунт легионы и провинции. А в Риме сенаторы Тразея и Пизон, а также Сенека готовили покушение на императора.
Нерон слушал их с утомленным видом, потом вдруг вышел из себя и, выпучив глаза, принялся оскорблять, проклинать, кричать, что пора защитить империю от тех, кто его предал. Он был само милосердие, но его обманули, и заговорщиков постигнет наказание. Он уничтожит их. Разве он не сын Аполлона? — вопил император. Те, кто забыл об этом, будут подвергнуты пыткам и казнены!
Говорили, что в Массилию уже посланы убийцы, а в Азию должны отправиться шестьдесят солдат под командованием евнуха Пелагона, постоянного участника всех дворцовых оргий.
Рубеллий Плавт был опасным соперником: потомок Августа, владелец тысяч рабов, трудами которых процветали его огромные владения в Африке, он вдобавок пользовался поддержкой генерала Корбулона, командующего легионами в Азии, и своего тестя Антистия Вета, бывшего консула, легата в Верхней Германии.
А когда Тигеллин добавил, что Рубеллий Плавт живет в окружении друзей Сенеки, философов-стоиков — грека Церания, этруска Мусония Руфа, — Нерон вскочил, раздавая пинки и тумаки рабам, закричал, что пора покончить с заговорщиками, истребить их, прежде чем они перейдут к действиям.
Спокойствие, с каким Сенека слушал мои рассказы, удивляло. Он отодвигал свои записи, книги, стило, пергаменты. Выходил из кабинета и шел в атриум, я следовал за ним.
— Если бы я скрылся, закрыл двери своего дома, — говорил он, — то только для того, чтобы служить людям другим способом. Здесь, в одиночестве, я не просто самосовершенствуюсь, я становлюсь другим. Ты не можешь представить себе, Серений, как важен для меня каждый новый день, как много он мне приносит.
— Убийцы Тигеллина уже выезжают из Рима, чтобы совершить свои преступления. Возможно, кто-то из них уже прячется в твоем саду.
Он покачал головой:
— Есть гораздо больше вещей, которые путают нас, чем тех, которые на самом деле приносят нам гибель, и мы чаще страдаем в нашем воображении, чем в реальности.
Я настаивал, и он добавил:
— Это несчастье — жить стиснутым рамками необходимости, но ведь необходимостью можно и пренебречь.
Он остановился возле раба, чистившего чашу фонтана.
— Я знал его ребенком, — тихо говорил он. — Видишь эти морщины, этот беззубый рот? Я жил долго, Серений. Множество деревьев, которые я посадил в саду, погибли, расколотые молнией. Моя душа знает, что дни мои сочтены. Для меня теперь имеет значение не сама жизнь, а то, как я с ней расстанусь. Я бы хотел сам выбрать время ухода.
Я произнес, тут же пожалев о сказанном:
— Если ты это допустишь, Нерон решит это за тебя, за меня, за всех, кто хочет, чтобы Рим оставался Римом!
Сенека посмотрел на меня долгим взглядом.
— Это решат боги, — прошептал он.
Боги попустительствовали убийцам, которых послал Нерон. Они ворвались в дом Фауста Корнелия Сулла в Массилии и бросились на хозяина. Рабы обратились в бегство.
Сулла был еще молодой человек, но дородный и уже начинающий седеть. Нерон изгнал его из Рима и отобрал имущество, опасаясь, что этот потомок Августа, сводный брат Мессалины, супруг Антонии, одной из дочерей императора Клавдия, станет для него опасным соперником. В Массилии Сулла проклял Нерона, пророча ему позорную смерть, но он был беден и слишком вял, чтобы представлять серьезную опасность.
Когда убийцы подняли мечи, он закричал: «Нерон убивает меня, как убил Клавдия, Британика, Агриппину!» — и захлебнулся кровью. Один из ворвавшихся отрубил ему голову и завернул ее в окровавленную тогу.
Трое прошли по пустынному дому с мечами в руках, не встретив ни малейшего сопротивления. После них остался кровавый след на мраморном полу да изуродованное тело, которое никто не осмелился убрать.
Роман, вольноотпущенник Поппеи, шпион и развратник, положил к ногам Нерона окровавленный сверток, который император велел развернуть. Взорам присутствующих предстала голова Суллы.
Нерон наклонился, долго смотрел на нее, потом выпрямился и презрительно бросил:
— Преждевременная седина ему не к лицу.
Два месяца спустя евнух Пелагон принес Нерону отрубленную голову Рубеллия Плавта.
Этот человек был совсем другого склада, чем Сулла. Когда в Риме стало известно, что шестьдесят преторианцев вышли из города с приказом его убить, несколько сторонников Рубеллия, обогнав убийц, устремились к нему, чтобы предупредить об опасности.
Рубеллий Плавт пользовался уважением, суровый нрав и добродетели философа-стоика были широко известны. Он дружил с философами, его жену Антистию почитали в обществе. Он был богат и, следовательно, могуществен.
Все полагали, что, будучи союзником генерала Корбулона, зять бывшего консула и легата, располагавший поддержкой сенаторов Тразеи и Пизона, писателей и философов, близких к Сенеке, этот потомок Августа, имевший столько же оснований на трон, как и Нерон, а нравом своим напоминал скорее Катона, чем Калигулу, вполне способен свергнуть деспота.
Ему нужно было всего лишь поверить гонцам, предупреждавшим его, бежать под защиту легионов Корбулона и ждать подходящего времени, чтобы явиться на смену тому, чья репутация кровавого тирана каждый день получала новые подтверждения.
Как и все, кто боялся Нерона, я ждал возвращения гонцов. Мне хотелось получить подтверждение того, что Рубеллий Плавт жив и здоров, а евнух Пелагон, потерпев поражение, возвращается ни с чем вместе с преторианцами и на их головы падет гнев Нерона.
Я хотел разделить свои надежды и ожидания с Сенекой.
Он выслушал меня, а потом отвернулся, словно ему не хотелось встречаться со мной взглядом, и сказал, что добродетельный человек может идти навстречу опасности, потому что ему претит жить в постоянной тревоге и неведении относительно своего будущего. А смерть кладет конец этой неопределенности.
Мне показалось, что Сенека имел в виду скорее себя, чем Рубеллия Плавта.
— Плавт вполне способен поверить, — добавил он, — что если он позволит Нерону убить себя, то тот, успокоившись, оставит в живых его жену и детей.
Наконец он взглянул на меня.
— Но даже мудрец, даже философ может ошибаться. Рубеллий Плавт, должно быть, забыл, что Нерон упрямо стремился убить собственную мать.
— Но ты же сам оправдывал это злодеяние! — воскликнул я.
— Я говорил тебе тогда, Серений: империя не переживет раздела. Нерон крепко заучил урок, который я ему дал. А Рубеллий Плавт — нет.
Он стоял нагой, рассматривая свое тело, когда Пелагон и преторианцы окружили его. Вперед вышел один из центурионов. Рубеллий Плавт уронил меч, поднял голову к высоко стоящему полуденному солнцу, и оно ослепило его.
Рассказывали, что философы Цераний и Мусоний Руф, друзья Сенеки, последовавшие в ссылку за Плавтом, настоятельно советовали ему стойко дожидаться смерти, вместо того чтобы бежать, вступая на путь тоски и тревоги.