Неизвестная… Хелена откуда-то знала, что та является аликорном, одним из подвидов неких пони. Источник знаний она отследить не смогла, и могла лишь предполагать, что им был сам мир… И тот факт, что огнегривая никак не могла помешать тому влиять на нее, ее память, приводил ее в ужас. Она не знала, какая часть ее знаний и решений на самом деле принадлежали ей, а не были навязанны извне. Постоянное давление чужих сомнений сталкивало ее в собственный круговорот идиотии, но пока она сопротивлялась.
Или думала, что сопротивляется.
— Да как же ты задолбала! — рявкнула волчица, вскочив и в бессильной ярости взмахнув руками. — Слабовольная соплячка! Намотай сопли на кулак или что там у тебя и реши уже что-нибудь!
Она не сразу осознала, что стало причиной эмоционального взрыва, но, верная своей природе, быстро разобралась. Страх и ужас, столь знакомые и понятные, смешались с еще более густой, чем раньше, патокой неуверенности, обратившись совсем уж невыносимым коктейлем, быстро выбесив и так не слишком спокойную волчицу. Безжизненная пустыня вспыхнула, не в силах сдержать беснующееся пламя белой волчицы, и, к ее ужасу, огонь буквально расплавил незримую темницу.
— Да лысого ж хвоста! — впав в еще большее неистовство, Хелена одним ударом латной перчатки пробила грань своего участка чужой души и схватила ту ее часть, что отвечала за разум, рывком вытянула к себе. Ее невеликих остатков терпения хватило лишь на сохранение жизни дурной кобылы. — Ты!
— Д-да?.. — в ужасе сжалась белая рогато-крылатая пони, грива и хвост которой походили на так нравящееся Селене северное сияние.
Воспоминание о сестре, о тех далеких днях, когда они вместе встречали рассвет или закат, немного успокоило Хелену, вернув ей какое-то подобие трезвого рассудка.
— Сколько можно? Ты можешь хотя бы раз в своей никчемной, краткой жизни не бултыхаться в собственных соплях?!
— Я… Я…
— Ты! Ты и только ты! — волчица с трудом сдержалась от желания подержать маленькую — та не доставала ей даже до груди — пони за шею. — Реши уже что-нибудь! Твои идиотские сомнения достали! Ты хоть представляешь, насколько отвратительно ощущать ВСЕ твои тупые колебания?!
Селестия — богиня понятия не имела, откуда она знала это имя — сжалась в комочек, поджав под себя ноги и хвост, плотно прижав крылья. Казалось, она вот-вот заплачет, и неясно, от страха или жалости к себе.
Как ни странно, это успокоило огнегривую, позволило ей умерить свое пламя, немного утихомирив его.
— Ну и? Что тебя опять гложет, мелкая пони?
— Я… Я…
— Да говори ты!
— Я БОЮСЬ! — закричала Селестия, разрыдавшись. — Я бесполезная! Вокруг бушует бой! Моя сестра сражается с тираном и чудовищем! А я только и могу, что стоять в ступоре! Мои Элементы — добро, щедрость и магия, я не могу просто взять и возненавидеть кого-то, даже если он только этого и достоин! И ненависть не даст мне применить Элементы Гармонии! Я не знаю, что мне делать!
— И всего-то? — Хелена закатила глаза.
— Всего-то?! ВСЕГО-ТО?!
— На! — волчица вонзила шип алебарды в грудь аликорна. Та замерла, не ощущая боли, но чувствуя, как по всему ее телу распространяется жар. — Покуда не завершишь свой бой, мое пламя даст тебе решимость, раз у тебя ее ни капли! А теперь проваливай!
Вырвав шип из груди ошеломленной пони, она буквально пинком отправила ее во все еще виднеющийся разлом, выгоняя из своей уже бывшей темницы. Было велико желание ударить алебардой плашмя, но даже Хелене это казалось перебором, все-таки божественное оружие могло ту и прибить просто случайно.
Идея всучить той божественную частицу была спонтанной, но не безосновательной. Решение проблемы вечного шума и эмоционального давления выглядело первичной причиной, но таковой не было, нет. Богиня просто вспомнила Селену. Свою сестру, любимую, оберегаемую… Чья кровь была на ее руках.
Тогда, годы, сколько бы их ни было, назад, уже после первых ссор с вырыванием мира из рук друг друга, она первая пролила кровь. Ее лунная сестра не смогла… Не потому что была слаба, нет, ни разу, они во многом были равны по силам. Причиной была неуверенность, проклятые сомнения, что Селена подхватила у смертных, слишком долго за ними пронаблюдав. Три цикла длился день, чуть не погубив мир страшной засухой, прежде чем лунная волчица смогла дать отпор. И то, как Хелена подозревала, ей просто было больно смотреть на умирающих смертных.
Много после солнечная богиня думала, что лучше бы тогда мир сгорел под лучами ее солнца.
Но то были они, сестры-богини, разбросанные безумным миром по две стороны баррикад. А эта Селестия… Со злостью оскалившись, Хелена с силой ударила подтоком алебарды по земле, эта слабовольная дура не могла заставить себя вступить в бой! В бой в защиту сестры! Не против нее, а в помощь! Что за безумная глупость!
С трудом утихомирив свои эмоции — ей было сложно с ними совладать после тысяч циклов тусклого тления — волчица с грохотом села на свой трон, сняла шлем, осмотрела его. Сработанный из пластин методом сварки и клепки, он не отличался надежной защитой — то было сложновато с ее стоячими ушами и, что важнее, длинной пылающей гривой — но защищал от рубящих ударов, что было уже неплохо. По голове ей все равно чаще прилетало с размаху, а не уколом, целиться в глаза было сложно. Впрочем, она уже давно не пыталась обратить свои доспехи в лишенную уязвимых зон башню. Не нужно быть богом, чтобы понять, защиту ей дает в первую очередь ее же сила. Да и в бою против подвижной и юркой, словно солнечный зайчик, Селены нужно было двигаться. Быть несокрушимой крепостью хорошо ровно до тех пор, пока тебя не опрокидывают на спину, пользуясь мечом в качестве рычага.
Громко фыркнув, Хелена отбросила шлем, прекрасно зная, что в нужный момент тот окажется под рукой. Не могло быть иначе. Доспехи и оружие стали такой же частью ее сути, как и длинный пылающий хвост или массивная морда с черным носом. Как стали таковой отметины цвета крови почти по всему телу, но видимые только на голове.
Она никогда не считала убийство чем-то достойным. Получив, в числе прочих, еще и обязанности каким-то неведомым образом сгинувшей богини всего живого, Хелена любила жизнь… И оттого было особенно отвратительно ее отнимать, не в силах дать начало новой. Мир отвергал ее попытки повлиять на себя, ограничивая простой сменой дня и ночи.
Волчица потерла переносицу, она, кажется, догадалась, как жизнь и смерть смогли сбежать. Миру было плевать на смертных, что его населяли, помрут они все или станут бессмертными. Но вечный цикл дня и ночи был неизменной частью его сути, естественно, тот не отпустил сестер-богинь. Ну а потом просто скинул на них часть обязанностей, просто чтоб те не висели, незанятые.
Хелена ненавидела свой родной мир так сильно, как только могла. Тот, конечно же, отвечал взаимностью.
Встрепенувшись, богиня поморщилась, словно от ноющей зубной болью. Эмоции. Эмоции дурной кобылы вновь забарабанили по ее сути противным дождем, вызывая какие-то давно и прочно забытые отклики. Схватив свой шлем — даже не задумываясь, как он оказался рядом — она с раздраженным рыком швырнула его за границу своей тюрьмы, и тут же получила им же по затылку. Со скулящим взлаиванием схватившись за голову, она с еще большей злобой уставилась на диск солнца, что висел точно над нею.
Она и так никогда не отличалась спокойствием, но текущая ситуация просто выводила ее из себя.
Поняв, что рычанием, оскалом и психозами она ничего не добьется — разве что прибьет свою тюремщицу и останется один на один с целым миром, жаждущим ее поработить — Хелена потянулась за душой смертной… И остановилась. Она нутром чуяла — нет, сейчас нельзя. Некое странно знакомое ощущение, порожденное каким-то периферийным чувством. Что-то мимолетное, легкое и воздушное, прохладное… Серебристое.
Волчица выдохнула короткое ругательство. Она отчетливо почувствовала Селену.
Нетрудно было догадаться, что раз она, Хелена, оказалась заперта в Селестии, то ее лунная сестра будет заперта в Луне. Чего волчица не ожидала, так это ее присутствия вовне темницы… Впрочем, это же была ее сестра. Ночногривая, ведомая любопытством, могла сунуть голову в жерло вулкана, что однажды и проделала… Долго потом убегая от разъяренного бога вулканов. Как же его, все-таки, звали…
Тряхнув головой, дневная богиня усадила себя обратно на трон. Что же, она подождет. Потерпит. Все, лишь бы Селена не узнала, что она здесь, посреди чужой души, прячется от мира. Чтобы сестра не узнала — огнегривая сдалась, признала кровь и погибель частью себя и своей сути. Она бы не приняла такого, не после всех тех лет борьбы. Хелена не хотела, чтобы ее любимая сестра узнала, насколько она тоскует по искрам, высекаемым оружием при столкновении.
Убивать она все так же не хотела, но вот смахнуться до первой крови бы не отказалась.
Откинувшись на спинку трона, волчица закрыла глаза, сосредотачиваясь на внутреннем огне. Это был единственный доступный ей способ хоть как-то абстрагироваться от бури чужих эмоций.
***
Селестия стояла перед зеркалом, смотря на свое отражение. Золотистая солнечная сталь — металл, обработанный ее собственной силой во время ковки — была оплавлена, некогда прекрасная гравировка «поплыла», превратившись в мешанину искривленных линий. Доспехи из произведения искусства превратились в металлолом, лишь каким-то чудом не сплавившись в единую массу.
Нет, подвижность даже улучшилась, разве что увеличились зазоры между частями брони. Но не это волновало солнечную принцессу, отнюдь, ее пугал маленький, жаркий огонек, что бушевал в глубине ее души.
Тогда, посреди жестокого, кровавого сражения, она могла только в ужасе дрожать, не в силах сдвинуться с места. Каждая смерть жутким кошмаром отпечатывалась в ее памяти, во всех своих отвратительных подробностях. И все же, даже это не смогло избавить ее от сомнений, неуверенности, колебаний.
Они всегда были ее спутниками.
Правильное ли решение она приняла? Пойдет ли на пользу Эквестрии ее реформа? Не поспешила ли она, может, стоило подумать еще несколько дней? Недель. Месяцев… Она сомневалась во всем, и только умение держать лицо не позволяло подданным и сестре узнать, сколько же противоречий наполняют ее разум.