Одновременно с любовной линией Хелен описывается и личная жизнь Флоры. В 1920-х, когда Вена становится раем свободы, Флора встречает Лейба, свою вторую любовь, на уличном рынке, где она вместе с сыном Мартином покупает овощи. Мартин — очаровательное капризное дитя, и Флора журит его за попытку украсть конфету. Не глядя, куда идет, она врезается в привлекательного незнакомца, и тот рассыпает цветы, которые нес в руках. Она помогает ему собрать их, он спрашивает, как ее зовут, и не верит, что ненароком осыпал цветами женщину по имени Флора. Лейб совсем не похож на Иштвана. Тот был сухопарым и серьезным, этот мускулист и игрив. Так же как и Хелен, ее мать поначалу сопротивляется любви, и события из жизни двух женщин перемежаются — обе постепенно перестают противиться судьбе и принимают счастье, как им кажется, незаслуженное.
Затем развитие сюжета приводит зрителя в Вену тридцатых годов, когда республика становится фашистским государством и ее аннексирует нацистская Германия. Благополучная жизнь Флоры снова рушится. Мужа и сына забирают в концлагерь, ее с дочерью переселяют в крошечную закопченную квартиру. Между тем в будущем, после войны, Джозеф вовсю ухаживает за Хелен. В качестве свадебного подарка он вставляет бриллиант в брошь в виде цветка, в память о Флоре.
Фильм заканчивается там же, где начался, — на вокзале в Вене. Флора смотрит вслед исчезающему вдали поезду, провожая дочь в новую жизнь. Камера наезжает крупным планом на решительное лицо Флоры, воплощающее в себе все, что зрителям известно, а ей нет. Когда экран гаснет, в зале нет ни одной сухой пары глаз.
Когда стихают аплодисменты и все выходят в фойе, женщины Миллер остаются на местах, не в силах облечь свои чувства в слова.
Джейк бежит к ним по проходу и вдруг останавливается, цепенея. Он теряется в догадках, как понимать застывшие позы матери и сестер, уставившихся на черный экран. Знакомый страх поднимается в нем. Он советовался с Кристи, с Эшли. Этот фильм посвящен Хелен и Флоре. И все же его семья сидит в таком же гнетущем молчании, как и после «Моего лета в женском царстве».
Готовясь к очередному семейному скандалу, Джейк наклоняется к родным, но, когда женщины поворачиваются к нему, их лица выражают не гнев, как он боялся, — они преисполнены гордости.
— О Джейк, — всхлипывает Эшли, бросаясь ему на шею.
Бек и Дебора вскакивают следом за ней, и все четверо обнимаются. Джейк расслабляется. Он вдыхает их запахи — материнские пачули, лавандовое благоухание шампуня Бек, пикантный аромат дорогого парфюма Эшли. Ни с чем не сравнимый букет Миллеров обволакивает его.
Когда они выходят из кинотеатра, Бек спрашивает его:
— Почему ты решил не включать в сюжет Циту?
— Я думал об этом, но не хотелось ее демонизировать.
Бек кивает.
— А Равенсбрюк?
— Превращать эту историю в рассказ о зверствах нацистов тоже не хотелось. Это была принципиальная позиция. — Не в силах больше сдерживать любопытство, Джейк спрашивает сестер: — Так вам понравилось?
Бек подталкивает брата локтем.
— Отличный фильм.
Она так и не извинилась, и Джейку ясно, что никто из них не станет упоминать ни ссору в хранилище, ни Виктора, ни «Флорентийца». Потому что так выглядят извинения у Бек, у всех них, включая Джейка. Таковы извинения в стиле Миллеров, и, выходя в фойе, чтобы отпраздновать появление Флоры и Хелен на экране, они все знают, что этого достаточно.
От автора
Эта книга возникла благодаря счастливой случайности. Много лет я вынашивала идею романа о бриллианте. Я люблю драгоценные камни, и мне нравится, как в них гармонично переплетаются геологическая, личная и порой, как в случае с алмазом «Флорентиец», международная история. Когда я принялась писать произведение о бриллианте, я еще ничего не знала о «Флорентийце» и не собиралась упоминать о падении Австро-Венгерской империи. Мне просто хотелось придумать сюжет с пропавшим бриллиантом в центре, и, занимаясь подбором материала, я по хлебным крошкам вышла на «Флорентийца».
Все началось, как и большинство современных исследований, с «Гугла». В списке пропавших знаменитых бриллиантов постоянно попадался «Флорентиец». Известно много исчезнувших алмазов — например, королевские регалии Ирландии, «Великий могол», «Орел», — но в истории «Флорентийца» меня заинтриговало то, что все рассказы о его исчезновении слегка различаются. Статьи, которые я читала, противоречили друг другу в том, как бриллиант попал в Италию к Медичи. Они расходились также в предположениях о его краже в 1918 году и догадках, где он находится сейчас. Многие специалисты полагают, что он был переогранен до круглой формы и продан в Женеве в 1981 году, но эта гипотеза ничем не подтверждается, и нынешнее местонахождение этого алмаза неизвестно. Подобная неопределенность не обещает успеха в поисках бриллианта, зато вдохновляет автора художественного произведения. Она дала мне свободу в сочинении альтернативной истории «Флорентийца», которая полностью придумана мной.
Однако я стремилась в меру сил придерживаться в своем сюжете исторических фактов и сделала все возможное, чтобы передать известную историю бриллианта как можно точнее. А начинается она с Медичи. Первое подтвержденное свидетельство об этом алмазе относится к 1657 году — хотя кое-кто оспаривает эту дату — и принадлежит Жану-Батисту Тавернье, осматривавшему коллекцию великого герцога Тосканы. После того как у Медичи не осталось наследников мужского пола и Франциск Лотарингский вступил во владение Тосканой, он назвал алмаз «Флорентийцем» (Флоренция — столица Тосканы) и в 1736 году, женившись на Марии-Терезии Австрийской, привез его в Австрию. Во владении Габсбургов бриллиант оставался вплоть до падения империи в 1918 году.
Опираясь на эти подтвержденные факты из истории алмаза, я определила начальную дату повествования: 1918 год. Прочитав книгу «Данубия» Саймона Уиндера, чтобы получить общее представление об империи Габсбургов, я сосредоточила свое исследование на свергнутой императорской чете, Карле и Ците. Они были последними владельцами бриллианта и, убегая из Вены, отправили драгоценности короны в Швейцарию, то есть хотя бы в незначительной степени отвечают за исчезновение «Флорентийца». Несмотря на оставленный ими в истории след, на английском языке о них написано очень мало, ведь они правили государством всего два года. Меня увлекли работы журналиста Гордона Брук-Шеперда, чьи биографии Карла, Циты и их старшего сына Отто являются источником большей части моих познаний об императорской семье. Брук-Шеперд дружил с Отто, который позволял ему изучать личные архивы семьи. По этой причине его сочинения об императоре и его супруге носят предвзятый характер, поскольку его восхваление Карла и Циты противоречит другим, менее лестным описаниям монаршей четы, которые я читала. Опять же, это развязало мне руки как автору романа, особенно в отношении такого персонажа, как Цита, чей образ, представленный на страницах этой книги, является по большей части вымышленным. Из всего, что я прочитала об императрице, я узнала, что она была женщиной волевой, глубоко верующей и преданной своему предназначению; перед самым падением империи она решительно настроилась модернизировать дворец Шёнбрунн. После смерти мужа она так же беззаветно пыталась добиться его беатификации и восстановения императорской власти для своего сына Отто. Чего она не делала, так это не проявляла жестокости по отношению к Флоре Ауэрбах.
Флора Ауэрбах — целиком плод моего воображения, который зародился благодаря одной сноске. В книге Брук-Шеперда «Последние Габсбурги» автор подробно рассказывает о решении императорской семьи оставить детей в Гёдёллё в Венгрии, когда в октябре 1918 года они вернулись в Вену. К главе с кратким описанием венгерской революции Шеперд дал сноску из одного предложения о спасении детей императора. В ней не называлось имен сопровождающих лиц, только говорилось, что им пришлось совершить энергичную поездку на автомобиле в Вену через Пресбург (ныне Братислава). И все. Никаких упоминаний о предосудительной связи няни с шофером.
Из моих бесед с юристом Сарой Оденкерк, которая занимается делами, связанными с произведениями искусства, я знала: чтобы сочинить предысторию, которая убедила бы суд, что алмаз по праву принадлежит Миллерам, мне нужно измыслить смелый поступок, который сподвиг бы императора добровольно подарить кому-то столь ценный камень. Эта короткая сноска подсказала мне идею и навела на ряд важных вопросов. Кому венценосная семья могла бы доверить своих детей? Кто мог бы втайне увезти императорских детей от опасности? Далее, почему император считал себя обязанным сделать такой дорогой подарок? Так появилась няня Флора.
Подобно тому как смутное желание подталкивало меня написать о бриллианте, я также хотела, чтобы действие моего второго романа происходило в Филадельфии. Начиная это произведение, я чувствовала некоторую ностальгию, и работа над описанием города немного приблизила меня к дому. Потом, когда я принимала участие в мероприятиях, связанных с продвижением моего дебютного романа, «Книжный магазинчик прошлого», часть из которых проходила в Филадельфии, тамошние читатели счастливы были узнать, что героями следующей книги будут их земляки. Их радость укрепила меня в выборе места действия, а как только я начала сочинять прошлое Хелен, то сразу поняла, что этот город идеально подходит мне и по более важным историческим причинам.
Так же быстро я решила, что Миллеры должны быть евреями. Большая часть жителей пригорода Филадельфии, где я выросла, состояла из евреев-реформистов, и меня всегда интересовало, что это значит — быть евреем, не будучи религиозным человеком. В то время я еще не планировала писать про холокост, даже упорно стремилась избегать этой темы. Мои еврейские предки эмигрировали в США в начале XX века, так что я не была уверена в своем праве писать об этом. К тому же на эту тему написано великое множество ошеломляющих книг, и я сомневалась, что могу сказать что-то новое. Но когда я начала обдумывать связь между Австрией после Первой мировой войны и современными Соединенными Штатами, мне показалось, что, пытаясь обойти тему холокоста, я хожу по краю огромной ямы. Потом я узнала о пятидесяти детях, и это изменило мои намерения.