Он понял, что не может жить без Ули, когда она рвала одуванчики на лугу рядом с его дачей.
Первое майское солнце заметно припекало. Данила держал в руках Улину ветровку, а она, в джинсах и легкой блузочке, срывала цветы, подносила их к лицу, вдыхала запах и замирала от восторга. И он замирал, потому что ничего прекраснее той картины не мог себе представить.
Одуванчики до дома Уля не донесла, выбросила по дороге. Мама Данилу приучала никогда не губить ничего живого, и желтых цветков ему было немного жаль. Данила тогда поднял брошенный на дорогу хилый букетик и выбросил в мусорный бак, стоявший на краю дачного поселка.
– Это ведь счастье, что мы друг друга встретили, правда? – прошептала Уля.
– Правда, – подтвердил Данила. – Давай вставать.
Он сел в постели, потрепал Улю по голове.
– Дан! А если Безрукова не станет тебе помогать? Ну… если нам понадобится помощь, а она откажется?
– Во-первых, нам не нужна ее помощь. А во-вторых, не откажется.
– Почему?
– Не откажется!
Он не верил Безруковой ни на грош, но почему-то был уверен, что в помощи она ему не откажет.
Впрочем, он лучше пойдет с сумой, чем обратится за помощью к Безруковой.
Хотя… как знать. Ему уже приходилось делать многое из того, что он считал для себя невозможным.
Странно, вчера ему было жалко бывшую школьную подружку, а сегодня противно о ней и думать и говорить, словно на Машку упала часть ненависти, которую он испытывал к Кириллу.
Бывший друг давно мертв, а ненависть никуда не делась. Даже не уменьшилась.
После завтрака Данила позвонил теще, радуясь, что не пришлось ехать к Улиным родителям. Не потому что он их терпеть не мог, просто в гостях у тестя и тещи было невыносимо скучно, а тратить силы на то, чтобы скрывать скуку, не хотелось. Он слишком устал и издергался за последнее время.
Странно, Уля очень напоминала свою мать, но то, что в жене Данилу умиляло, в теще казалось крайне неприятным. Теща подробно выспрашивала про каждую Улину собачку и страшно переживала, когда животные болели, но все это выглядело жалкой театральной постановкой. Впрочем, Данила нечасто общался с родителями жены, можно и потерпеть.
Потом Данила поздравил мать. Мать не задала ни одного лишнего вопроса, и он почувствовал, что от жалости к ней защемило сердце.
– Елене Сергеевне! – напомнила Уля, когда он попрощался с матерью. Подумала и решила: – Не звони! Давай лучше к ней съездим.
– Без звонка? – удивился Данила. Ему не хотелось выходить из дома и не хотелось никуда ехать.
Он действительно очень устал.
– Ну и что? Зайдем на одну минуту. Даже раздеваться не будем.
Уля метнулась в ванную, собственная идея ей очень понравилась.
Можно было настоять на своем, но Данила не стал. Пока жена красилась, неторопливо оделся и постоял у окна, глядя на залитый солнцем двор.
Букет они купили не очень большой и не слишком дорогой, как раз подходящий для данного случая. Елена Сергеевна, стоя в дверях, им равнодушно удивилась, взяла букет, сразу сунула его появившемуся из ниоткуда другу, вздохнула.
– Спасибо, Данила. Спасибо, Уленька. – Женщина явно замялась, решая, приглашать ли их в квартиру, но тут Уля шагнула вперед, поцеловала хозяйку и быстро сказала:
– Мы только на секунду. Не беспокойтесь.
– А Ника не зашла, – пожаловалась Елена Сергеевна. – Ей на меня плевать.
Уля хотела что-то сказать, но Данила тронул жену за руку, останавливая. Ему не было особого дела до Ники, но обсуждать ее было неприятно.
– У следствия есть что-нибудь новое? – спросил Данила.
– Говорят, что работают. – Елена Сергеевна дернула головой. – Мне больно об этом говорить, Данила.
Елена Сергеевна аккуратно накрашена и причесана, заметил Данила. Наверное, ждет гостей.
Жизнь продолжается.
– Ну как она так может? – возмущалась Уля по дороге домой. Возмущалась Никиной черствостью.
– Они совсем чужие люди, – нехотя предположил Данила.
– Горе должно объединять!
Говорить Даниле было лень, и он не сказал, что чужих людей ничто не объединит. Ни горе, ни радость. Объединяет что-то совсем другое.
Нику тоже надо поздравить, решил Данила, но позвонил жене покойного друга только вечером, когда Уля закрылась в ванной.
– Спасибо, – откликнулась Ника на его поздравления.
– Как дела? – неоригинально спросил он, просто чтобы что-то сказать.
– Я нашла кафе, в котором Лиза была в последний вечер. Она была там с каким-то парнем и потом уехала на такси.
– Да? – удивился Данила.
– Угу. Жалко, что в кафе камера в это время не работала, но официантка сказала, что парня узнает.
– Ментам надо сообщить.
– Надо, – согласилась Ника. – Но я сначала хочу проверить кое-что. Завтра поговорю с официанткой, потом решу, что делать. Официантка, оказывается, Лизу хорошо знала.
Надо было расспросить поподробнее, что и как она выяснила, но Данила не стал. Его внезапно зазнобило. Данила включил на кухне горячую воду и сунул под нее руки. Кожу жгло, а холод внутри не проходил.
9 марта, четверг
Он не думал, что заснет, но провалился в сон сразу и проснулся, только когда затренькал будильник. Данила протянул руку, оборвал звонок, осторожно выбрался из постели. Уля не проснулась, только повернулась на другой бок, улыбнулась чему-то и снова уткнулась в подушку. Ему захотелось поцеловать жену, но он не стал, побоялся разбудить.
Через сорок минут снова заглянул в спальню, и снова пришлось бороться с желанием поцеловать Улю. Показалось, что пока он будет обнимать ее, теплую, заспанную, с ним ничего страшного случиться не сможет.
Данила тихо прикрыл дверь, спустился на улицу. День, как и вчера, оказался солнечным, теплым, по-настоящему весенним. Не верилось, что бесконечная зима закончилась. Впрочем, от зимы можно ожидать чего угодно. Она в любой момент может вернуться.
Около машины он задержался, машина могла ему понадобиться, а могла и помешать. Решил ехать на метро.
Проблема была в том, что он не знал, ни где живет Ника, ни где работает.
Можно позвонить ей, напроситься в гости под благовидным предлогом, но от этой мысли Данила отказался. Ему было тошно и страшно лишний раз с ней разговаривать.
Он давно не ездил в метро. Стоять в переполненном вагоне было противно, рядом ёрзала какая-то тетка, толкая Данилу локтями, он еле дождался, когда вместе с толпой выберется на платформу.
После переполненного поезда подземный переход, недавно освобожденный деятельным мэром от привычных киосков, показался совсем пустым. К сносу киосков Москва отнеслась спокойно, а Данила искренне переживал. Не потому что часто что-то в них покупал, наоборот, он никогда к киоскам даже не подходил, просто сочувствовал людям, кормившим свои семьи и ни за что оказавшимся на улице.
Он этих людей отлично понимал, сам когда-то пережил подобное.
Кафе, где встречался с Лизой, Данила обошел, не приближаясь. Перешел на другую сторону улицы, пропустив грохочущий трамвай, осмотрелся, заметил кафе напротив.
Место было удобное. Данила подошел к стойке, попросил кофе. Соблазнился, взял еще круассан, сел с подносом у окна. Круассан оказался горячим, Данила с удовольствием его сжевал.
Кафе напротив просматривалось отлично. Данила достал телефон, уставился в экран, сделал вид, что напряженно что-то читает. Предосторожность была излишней, других посетителей в кафе не было, а две девчонки за стойкой не обращали на Данилу внимания. То есть они периодически улыбались и спрашивали у него, не желает ли он чего-нибудь еще, но этим их интерес и ограничивался.
В кафе напротив зашла женщина в расстегнутой шубке, пробыла там минут пять, вышла. Потом туда заглянули две старушки, эти пробыли подольше, минут двадцать.
Официантка не должна его узнать, успокаивал себя Данила. В тот день он надел очки. Очки Данила носил редко. У него была небольшая близорукость, которая почти ему не мешала. Стекла очков были слабо затенены, но внешность меняли разительно. К тому же он тогда два дня не брился, и отросшая щетина тоже сильно меняла внешность. Он давно хотел отрастить бороду, но Уле его колючие щеки не нравились, и Данила послушно сбривал щетину.
В тот день даже Лиза не сразу его узнала.
Официантка не сумеет его описать. Но если ею займется полиция, девчонка вспомнит не только щетину и очки. Менты умеют фотороботы составлять. Во всяком случае, исходить надо из этого.
– Ты? – удивилась тогда Лиза, заметив перед собой Данилу.
Он долго ее ждал, прогуливаясь по улице. Даже замерз. Перед этим он несколько раз звонил ей домой, радуясь, что она куда-то вышла. Подниматься к ней было нельзя, в подъезде висела камера.
Он мерил шагами отрезок улицы, который она не могла миновать ни на машине, ни пешком от метро, и старался не думать о том, что ему предстоит сделать.
Он и сейчас старался не думать о том, что ему предстояло.
Лизе нельзя было встречаться с секретаршей.
– Я, – сказал он, вглядываясь в лицо Лизы. – Пойдем поужинаем. Ты бледная, как… как снег.
Лиза попробовала отказаться, даже потянула его в сторону дома, но он решительно подтолкнул ее к двери ресторана.
– Нет, – помотала она головой. – Пойдем сюда.
И показала на дверь кафе. Ему было все равно, кафе даже лучше, меньше контактов с официантами.
Данила взял два кофе и два жюльена. И еще какие-то булочки. Жюльен Лиза съела и кофе выпила, а булочки доел он. Кофе он ей подвинул, уже вызвав такси. И до сих пор удивлялся, как несложно оказалось незаметно подмешать снотворное.
Он не представлял, как действует снотворное, и боялся, что Лиза свалится прямо по дороге, но все обошлось. Лиза вышла у своего подъезда, а он поехал домой.
Потом он боялся, что те восемь измельченных заранее таблеток, которые он бросил в кофе, не подействуют, как надо, но и тут все обошлось. Если, конечно, слово «обошлось» подходит к тому, что Данила сделал.