щелчок где-то между ушами. Сигнал о том, что ты предоставлена сама себе. Не очень приятное ощущение.
Она не могла понять, зачем они вообще ввели сигнал отказа кружева. Пусть уж лучше бедолага с неработающим кружевом в голове думает, что у него все в порядке. Хотя нет, это было бы ложью, а в Культуре принято говорить правду, какой бы неприятной она ни была, как бы она ни усиливала твое ощущение отчаяния.
Некоторые маргинальные пуристы даже от наркожелез отказывались, а вместе с ними и от систем компенсации боли, потому что считали, что это каким-то образом против «правды». Чудаки.
Она оказалась здесь в ловушке — в костюме, неспособная шевельнуться в гелевой пене, запертая в пилотской кабине, набитой дополнительным оборудованием, внутри корабля, в который, вероятно, и не войти без режущего оборудования.
Единственное, что произошло за это время, — легкий толчок, приблизительно четверть часа спустя после того, как все погрузилось в тишину. Это подало ей надежду: может быть, кто-то пришел на выручку! Но, возможно, это корабль просто ударился о стенку фабрикарии, которую они сканировали, когда подверглись атаке. Вероятнее всего, ударился и отскочил. Теперь летит кубарем, наверно, очень медленно, потому что она не ощущала никакого вращения.
«Что?..»
Судя по последним словам, дела обстояли хреново. У нее не было возможности попрощаться с Ланом. И со всеми остальными. И с кораблем.
«Что?..»
Безнадежно.
Сейчас ей было невыносимо жарко. Она следила за ходом времени, но теперь в голове у нее мутилось. По мере того как ей становилось все жарче, мутилось все — чувства, самоощущение, чувство юмора. Ей это представлялось неправильным, несправедливым. Вокруг царил невообразимый холод — на таком-то расстоянии от центральной звезды системы. И корабль был мертв. Или почти мертв — не вырабатывал энергии и тепла, но при этом она умирала от теплового удара, который сама и инициировала. Если только прежде она не умрет от обычного удушения. Она здесь внутри слишком хорошо изолирована. Холод в конечном счете превратит ее в ледышку, но на это уйдут дни, десятки дней. А то и больше.
А пока внутренние процессы, происходящие в ее теле, всякая химическая ерунда, которая и делает тебя человеком, медленно, но верно доводили до состояния кипения ее мозг, потому что теперь, когда корабль и костюм были мертвы, теплу некуда было уходить.
Удручающая смерть.
По ее подсчетам прошло уже несколько часов. Она отсчитывала время с точностью до минуты, но недавно сбилась, — от жара голова перестала работать, и она забыла — потеряла нить, а теперь уже никак не могла ее подобрать. В какой-то момент она поняла, что ее мертвое тело вернется к абсолютной норме, когда начнет охлаждаться после этого температурного всплеска. Когда это произойдет, спрашивала она себя. В корабле высокая температура, а двойной костюм — прекрасный изолятор. Прежде чем все это тепло рассеется, пройдет немало времени. Несколько дней. Похоже, что так.
В какой-то момент она вскрикнула. Не могла вспомнить — когда. Страхи, разочарования и какой-то первобытный ужас от того, что она оказалась в такой безысходной ситуации — даже пошевелиться не может.
Вокруг ее глаз собрались слезы, которым некуда было скатываться в мертвом прилегающем костюме. Если бы костюм все еще работал, то он бы снял слезы капиллярным способом.
Она все еще дышала. Очень неглубоко, потому что чисто механически была связана с рядом маленьких, толщиной в палец емкостей на спине костюма, и чисто химические реакции, происходящие где-то в системе, должны были поддерживать ее жизнеобеспечение в течение десятков дней. Но беда была в том, что костюм сидел на ней слишком плотно, мешая дышать, как нужно, и ее грудные мышцы не могли в должной мере растянуть ее легкие. Конечно, так оно и должно было быть, чтобы костюм функционировал должным образом в нормальных условиях, когда все оборудование работает. Он должен был плотно обхватывать ее, иначе она рисковала получить динамический удар при резком ускорении. Она чувствовала, как ее мозг отключает по частям тело, перекрывает кровоснабжение, сводит потребности организма в насыщенной кислородом крови к минимуму, но этого было недостаточно. Скоро она начнет терять мозг по частям, клетки, задыхаясь, будут умирать.
Она время от времени секретировала дремотин, чтобы успокоиться. Бессмысленно паниковать, когда это не принесет тебе никакой пользы. Если уж умирать, то почему не сделать это с достоинством.
Слава богу, что у нее есть наркожелезы.
Она надеялась, что тот, кто это сделал, получил по заслугам от Культуры, или ДжФКФ, или еще кого-нибудь. Может быть, жажда мести с ее стороны была проявлением незрелости, ну да хрен с ней, с незрелостью. Пусть эти факеры умрут мучительной смертью.
Да, пусть они умрут.
Она готова пойти на такой компромисс со своей совестью.
Да, конечно, зло побеждает, когда уподобляет тебя себе.
Очень, очень, очень жарко, и дурнота. Она подумала, что дурнота, наверно, следствие кислородного голодания. Или жары. Или того и другого. Какое-то странное онемение; туман в голове, раздвоенность.
Умирание. Она понимала, что теоретически ее реконфигурируют. С нее снята резервная копия — скопировано все, исключая последние шесть часов. Воспроизводимая копия. Но это не имело никакого значения. Значит, другое тело, искусственно выращенное, оно пробудится с ее воспоминаниями (исключая то, что произошло в течение последних шести часов, и конечно, исключая все это), но что с того? Это будет не она. Она здесь — умирает. Ощущение собственного «я», сознание — это ведь не передается. Душа не переселяется. Только поведенческие навыки.
Все, что ты когда-либо собой представляла, было частичкой вселенной себе на уме. Очень особенной; вот этой конкретной частичкой, которая находится здесь и сейчас. Все остальное — фантазии. Не существовало двух совершенно идентичных вещей, потому что эти вещи находились в разных пространственных координатах; не существовало двух совершенно идентичных вещей, потому что уникальность она и есть уникальность и разделять ее невозможно ни с кем. Бла-бла. Ее повело — она вспоминала старые уроки, древние школьные предметы.
«Что?..»
Глупые последние слова.
Она подумала о Лане, ее любовнике, ее любви, который сейчас, возможно, умирал, как и она, в сотне тысячах километрах от нее в удушающей жаре, окруженный холодной темной тишиной.
Ей показалось, что она снова готова расплакаться.
Но вместо этого она почувствовала, что ее кожа пытается потеть, отчего по всему ее телу побежали мурашки. Контроль боли свел неприятное ощущение к минимуму.
Все ее тело плакало липкими слезами.
Подходящий образ для прощания.
Спасибо и доброй ночи…
— Это с вами мне нужно поговорить?
— Не уверен. А с кем именно вы хотите поговорить?
— С тем, кто тут главный. Это вы?
— Я адмирал-законодатель Беттлскрой-Биспе-Блиспин III. Имею честь командовать силами ДжФКФ в этом объеме. А вы?
— Я человеческая личина боевого корабля Культуры «Выход за пределы общепринятых нравственных ограничений».
— Вы тот самый корабль класса «Палач», о приближении которого мы были извещены? Слава богу! Мы — ДжФКФ и наш союзник Культура на Цунгариальном Диске — подверглись мощной и продолжительной атаке. Мы рады любым подкреплениям, а таковые нам крайней необходимы.
— Да, это вроде как был я. Я делал вид, что я корабль класса «Палач».
— Делали вид? Не уверен, что понима…
— Дело в том, что некоторое время назад кто-то попытался захватить меня. Целая эскадрилья судов: один флагман, четырнадцать других плюс вспомогательные корабли и управляемые ружейные платформы. Пришлось всех их уложить.
Беттлскрой уставился на лицо гуманоидного вида, смотревшее на него с экрана на командирском мостике «Превышенного ожидания надежды», его флагманского корабля и одного из трех судов класса «Глубочайшие Сожаления» под его командованием. Беттлскрой собственной персоной отдал приказ «Кровавой бане» и сопровождающей его флотилии открыть огонь по приближающемуся к Диску кораблю класса «Палач». Связь с флотилией неожиданно прервалась во время боестолкновения, которое началось, судя по всему, довольно успешно, но потом явно пошло как-то не так. Все корабли перестали откликаться так неожиданно, что невозможно было представить их одновременное уничтожение, а потому Беттлскрой и его офицеры исходили из допущения, что имело место какое-то всеобщее нарушение связи; лихорадочные попытки восстановить связь предпринимались даже во время этого его разговора.
Как будто этого было мало, они еще и связь потеряли с Вепперсом, который находился на Сичульте. Последнее, что они слышали — за минуты до поступления этого нежданного вызова, — это неподтвержденные сообщения о мощном взрыве в имении Вепперса, возможно, на маршруте его верхолета, возвращавшегося домой. Беттлскрой пытался сохранять спокойствие и не думать, что это может означать. Теперь выходило, что есть и еще одна проблема, по поводу которой он должен сохранять спокойствие. И не думать.
— «Уложить» все корабли? — осторожно проговорил Беттлскрой. Нет, это не могло означать того, чего он опасался. — Прошу прощения, я не очень понимаю официального смысла этого, так сказать, термина. Нам, естественно, известно, что произошло какое-то столкновение на подходе к системе…
— Я был подвергнут неспровоцированной атаке, — сказало гуманоидного вида существо на экране. — Мне пришлось осуществить операцию возмездия. Когда возмездие завершилось, пятнадцать кораблей перестали существовать, были уложены, уничтожены. Дело в том, что у них были все признаки кораблей ДжФКФ. Как ни посмотри — это были корабли ДжФКФ. Самый большой и мощный был практически таким же, как ваш. Класс «Глубочайшие Сожаления», если я не ошибаюсь. Чудно, да? Как вы это объясните?
— Признаю, объяснить я это не могу. Ни один корабль ДжФКФ в здравом уме не стал бы атаковать корабль Культуры. — Беттлскрой чувствовал, как внутри у него все сжимается, а лицо начинает гореть. Он был даже готов выключить связь, дать себе время все обдумать. Неужели это… существо походя уничтожило почти треть его военного флота? Оно что — пытается выудить из него признание, выболтать что-то, привести в бешенство своими бесцеремонными манерами? Беттлскрой каждой своей клеточкой чувствовал, что его офицеры замерли на мостике, он ощущал на себе их взгляды.