е более различима, вот только остановиться передохнуть нельзя – резиновая лента все время норовит стащить вниз.
Вечер выдался спокойным, война затихла, собираясь с силами, – вокруг ни выстрела. Ботинки с чужой ноги отчаянно жали, ломило грудь. Боль рассеивала внимание, мешала наблюдать за кучкой жуликов, выгребающих последние деньги у крестьян-беженцев. Здесь никого не волновали ультиматумы и перепалки политиков. Эти люди больше не думали о будущем, для них уже не существовало ни добра ни зла. Скособоченный уличный фонарь каким-то чудом работал. Пятно света выбеливало потные лица; крыса с острой мордочкой расположилась у перевернутого ящика – фальшивая улыбка не сходила со скуластого лица.
– Десять ставишь – тридцать получаешь, тридцать ставишь – сотню получаешь! – трещал кидала. – Шарик крутится, прячется, открывается; разул глаза – получил кон; счастье бедовых любит; раз-два, есть-нету, кинул-выиграл…
Судя по всему, бизнес у парней шел: внушительная стопка мятых денег громоздилась на краю ящика, крыса прижимал ее мизинцем, люди не сводили с цветных бумажек жадных взглядов. Руки кидалы быстро двигались, ловкие пальцы поднимали и опускали наперстки, красный шарик так и мелькал.
– Была не была! Дай-ка я! Ставлю тридцать! – сунулся вперед шпаненок с выбритой по моде головой. Его показное рвение могло обмануть только этих бесхитростных парней; редкие прохожие из местных качали головами, удивляясь людской глупости.
– Деньги на кон, брат!
– Вот, держи.
Шпаненок оглянулся в деланой растерянности, приметил в толпе невысокого мужичка:
– Слышь, земляк, помоги, а?
– Я? – Мужичок ткнул пальцем себе в грудь, словно не веря, что обращаются к нему.
– Присмотри за игрой, как бы этот черт меня не обжулил.
– Сколько повторять – никакого обмана, играю честно, выигрывать не грех! – запротестовал кидала. – Глядишь, и тебе повезет!
Мужичок уставился на его руки; он придерживал карман, напуганный историями о ловких городских карманниках.
Хенрик примечал расстановку сил. В команде шестеро: кидала за главного, двое подставных, пара человек на шухере. Вряд ли они боялись полиции – в этой дыре патруля днем с огнем не сыщешь, просто конкуренция на улицах такова, что можно остаться не только без денег, но и без пальцев. Один из парней – здоровенный латино с глазами навыкате – играл роль тяжелой артиллерии: под его свободной рубахой угадывалось что-то массивное, обрез или чего похлеще; здоровяк стоял особняком, контролируя улицу в обе стороны, на его физиономии застыло выражение равнодушной жестокости. Чувствовалось, что выстрелить в человека для него не труднее, чем высморкаться.
Шарик замелькал, кидала колдовал с наперстками.
– Гляди, пока не ослепнешь, все без дураков, тридцать кинул – сотню взял, шарик прячется, открывается, снова прячется, был – и нету…
Хенрик не следил за движениями рук наперсточника, он знал, что шарик в конце концов окажется не под колпачком, а в ловких пальцах кидалы. Тут важно слушать его скороговорку. Эта болтовня – не пустые звуки, в ней содержатся распоряжения группе поддержки. У каждой команды – свой язык, вычислить его несложно, достаточно понаблюдать за игрой подставного. У этих, к примеру, «деньги на кон» – сигнал, что выигрывает правый наперсток.
Мелькание шарика замедлилось – простофили должны быть уверены, что знают, где он. Подставной толкнул наблюдателя локтем:
– Видал?
Тот напряженно кивнул. Бритый ткнул пальцем:
– Здесь!
– Везучий ты, – Изобразил сожаление кидала. – Держи свою сотню.
Крестьяне возбужденно зашушукались. Легкость, с которой лихой паренек отхватил их дневной заработок, произвела на них впечатление.
– Давай еще раз! – загорелся шпаненок.
В игру вступил второй подставной:
– Моя очередь! Я играю!
– Ты уже играл! Я видел – три сотни взял!
– Эй, эй! – поднял руки заводила. – Вы тут не одни, братаны.
– Ладно, – согласился подставной. Подтолкнул своего наблюдателя. – Ты мне удачу принес, парень. Уступаю, играй. Не бойся, я за ним пригляжу.
Хенрик внутренне усмехнулся, зная, что сейчас произойдет. Деревенщине дадут выиграть по мелочи, а потом разденут до нитки.
Второй подручный заметил его заинтересованный взгляд. Хенрик отвернулся, изобразив смущение, усилием воли вызвал в себе чувство приязни к худому черноволосому парню с массивной золотой цепочкой на шее; чип отозвался легким уколом. Через пять минут они с подставным станут друзья не разлей вода.
– Брат! – раздался над ухом жаркий шепот. – Я сыграть хочу, не поможешь?
– А что делать-то? – изображать крестьянина было нетрудно, в джунглях Симанго он изучил привычки этой публики до тонкостей: когда-то ему приходилось учить неотесанных парней умению устраивать засады и устанавливать мины.
Парень приблизился вплотную, пахнуло крепким пивом и кремом для волос:
– Разуй глаза, и все. Подскажешь, ежели что. Я не жадный, выигрыш пополам.
– Идет.
Таймер внутри продолжал неумолимо тикать. Подставной чавкал резинкой в ухо. Гомонили вокруг крестьяне. В неподвижном воздухе висел крепкий запах мужского пота.
– Шарик катается, прячется, открывается…
Боль в груди накатила с такой силой, что предметы в глазах потеряли четкость. Хенрик бросил в рот таблетку универсального стимулятора.
43
Свет фар полицейских машин заливал площадь Пласа Трентану: от переливов синего огня было больно глазам. Полицейские из оцепления перестарались – лежащая на боку груда обгорелого металла больше ничем не напоминала автобус. Борта, как бусами, сверкали россыпями сквозных пулевых пробоин, остатки стекол расплавились и вытекли, задняя часть походила на раскрывшийся цветок – последствия взрыва водородного бака. Почерневший остов курился паром, ледяная пена неровными клочьями ползла из пробоин. Странное созерцательное настроение охватило Джона, он сидел в машине, прислонившись лбом к стеклу, ленивые мысли были тягучими, как мед. Площадь играла синими искрами: окна окрестных домов высыпались от взрыва, усыпав брусчатку осколками. Он никак не мог привыкнуть к своей новой роли народного героя. Стоило ему заикнуться о получении важной информации, как городское уголовное управление развернуло бешеную деятельность, подняло по тревоге спецотряд и группы быстрого реагирования из окрестных участков. Доклады от приданных подразделений посыпались без перерыва, с каждой минутой прибывали все новые машины, так что меньше чем за час Джон смог перекрыть целый район. Новый фургон пришелся очень кстати – настоящий передвижной штаб: голографическая карта высвечивала зеленые прямоугольники кварталов и точки оцепления вокруг них; значки мобильных групп горели рубиновыми огоньками. Командовать таким количеством людей Джону еще не доводилось, необходимость действовать победила скованность, нерешительность быстро прошла, уступила место холодному азарту. Он отдавал распоряжения, шалея от оказавшейся в его руках мощи. И вот все позади, и никакого торжества внутри: он чувствовал непонятное опустошение.
Брандмейстер вышел на связь:
– Мы закончили, лейтенант. Угрозы взрыва нет, можете искать своего жмура.
Джон очнулся от бездумного созерцания. Рядом громко храпел Кубриа, вокруг раздавались приглушенные голоса: пожарные в мокрых огнеупорных робах сворачивали рукава; репортеры спорили с оцеплением. Он ткнул пальцем в значок на карте, символ развернулся в изображение человека в броне.
– Слушаю, сэр! – отозвался командир спецотряда.
– Запускайте экспертов, капитан. Хочу убраться отсюда поскорей.
Полицейский позволил себе улыбку:
– Как я вас понимаю, сэр. Куда сдавать задержанных?
– Много нагребли?
– Восемнадцать человек, из них трое ранены.
– За ними что-то серьезное?
– В основном сопротивление досмотру.
– Тех, что оказали вооруженное сопротивление, отвезите в городское управление, остальных сдайте в местные участки. Раненых транспортируйте в больницу своими силами. Оставьте охрану. Я отправлю к вам несколько патрулей.
– Хорошо, сэр.
Изображение снова свернулось в значок.
Он вышел в духоту безветренной ночи, в нетерпении мерил шагами землю, стекла скрипели под каблуками. Эксперты возились очень долго. Так долго, что он начал ощущать тревогу: что-то шло не так. В эту ночь настроение у Джона менялось стремительно: сказывалось перенапряжение. Он ощутил укол стыда – совсем забыл о Ханне. Стыд сменился раздражением: какого черта, он ведь выполняет свою работу, она должна понимать это! И снова смутная тревога: как же долго они копаются! Он стиснул кулаки, заставляя себя успокоиться. Неужели ему так не хочется уезжать? Он представил, что его ожидает на родине: череда унылых гарнизонных будней, бесконечные бумаги, скучные разговоры о повышении цен, холодные улыбки кредитных менеджеров и сонное бормотание визора по вечерам.
Лерман зажег сигарету и с наслаждением затянулся.
– Теперь уедешь, лейтенант?
Джон пожал плечами:
– Как только подпишу все бумаги. Капитан, наверное, рвет и мечет.
– Да уж, повышения тебе не видать.
Из окон доносились обрывки вечерних новостей. «Законность восстановлена… лейтенант Лонгсдейл… спецоперация… район Пласа Трентану… блокирован… убит при попытке к бегству…»
Кубриа тяжело заворочался, должно быть, шея затекла от неудобной позы, в полутьме щетина на его лице казалась темной маской. Он обвел площадь мутным взглядом и снова свесил голову.
Джон усмехнулся:
– Бедняга. Так мечтал пристрелить своего боша.
– Ничего. На его век этого добра хватит. – Лерман помолчал, глядя на огонек сигареты. Добавил тихо: – Скоро у него будет много новых мишеней. Пали, пока рука не отвалится.
– Мне жаль, Франциско, – сказал Джон.
– Чего тебе жаль, лейтенант? Что нас всех через четыре дня зальют напалмом? Или что оставшиеся передохнут в лагерях для беженцев?
– Я…
– Брось, Джон. Ты такой же коп, как и все мы. Ты ничего тут не решаешь. Уезжай. Может, эта война к лучшему: мы тут только и делаем, что изображаем, будто живем.