Случайно взглянув на свои руки, лежавшие на коленях, он не удивился, увидев, что они слегка светятся. Он чувствовал свою силу, ему всё труднее становилось её удерживать. Губы его двигались, но даже шёпот не срывался с них, только в мозгу продолжали звучать древние слова, складываясь во фразы.
Когда небо посерело, Мерлин встал. Хотя он просидел всю ночь, тело его не затекло. Наоборот, он чувствовал себя, как бегун, рвущийся в путь. Левой рукой он прижимал к себе маяк. В правой — держал наготове нож.
Большими шагами приблизился он к Королевскому камню и встал рядом, готовый встретить восходящее солнце. Маяк он положил на землю у ног. Вот он вытянул руку и со звоном начал ударять ножом по камню, произнося в то же время слова, к которым готовился всю жизнь.
Удар, удар, темп всё ускоряется. На небе зарево — предвестник восхода. Удары превратились в сплошную металлическую вспышку, от встречи металла с камнем рождались искры. Голос Мерлина поднялся, он требовал, чтобы силы, заключённые в камне, подчинились его воле.
Камень зашевелился, не так быстро, как в ответ на удары меча, но зашевелился. Мерлин напряг всю волю, поднял нож и один конец камня последовал за лезвием.
Мокрая одежда прилипла к телу. Несмотря на холод, Мерлину было жарко, с него струйками стекал пот. Вверх и вверх. Пока камень не встал вертикально. И тут Мерлин произнёс единственное слово, которое не осмеливался произносить раньше, — Слово, Связывающее Силу. Камень продолжал стоять, траншея под ним была пуста.
Мерлин опустился на колени. Ножом он начал копать землю. Работал напряжённо: он не знал, сколько времени Слово будет удерживать камень. Копал, отбрасывал землю, снова копал, глубже, глубже, быстрее…
И вот углубление было готово. Мерлин поставил в него маяк, более легким концом к небу. Работая ещё быстрее, он сгрёб обратно выкопанную землю и утрамбовал её руками и рукоятью ножа. Наконец он отбросил нож и руками, выпачканными землёй, с обломанными ногтями, коснулся цилиндра в определённом месте, повернул, и крышка легко снялась.
Дрожа от крайнего напряжения и усталости, Мерлин выбрался из-под камня. Опустившись на колени, он взглянул на возвышающийся монолит. Мысленно произнёс освобождающее слово. Камень упал со страшной силой. Мерлин надеялся, что выкопанная им для маяка яма достаточно глубока. Он так устал, что мог только лежать, касаясь рукой камня, почти без сознания.
Именно прикосновение к камню привело его в себя. Он всегда чувствовал силу, заключенную в камне, но на этот раз биение было иным. Поняв, в чём дело, Мерлин испустил крик облегчения и радости. Получилось! Маяк действовал. Но когда прилетят корабли? Откуда? И сколько?
Он слишком ослаб, чтобы сразу встать, и продолжал сидеть, опустив голову на грудь, опираясь рукой о камень, всё время ощущая мощное биение.
Его привело в себя ощущение опасности. Как будто ветер донёс отвратительный запах. Мерлин поискал ощупью в траве нож — своё единственное оружие. Теперь он слышал топот копыт, крики, которые могли доноситься только из человеческой глотки.
Саксы? Разбойники? Он знал только, что приближаются враги. Поэтому, не вставая, отполз в тень камня. Отсюда ему стал виден весь отряд. Всадники не направлялись прямо к его ненадёжному укрытию. Мерлин понял, что они не решаются вторгнуться в Место Солнца.
Один из них подъехал со стороны хижины Лугейда, гоня с собой лошадь Мерлина. Мерлин услышал возбуждённые голоса, но не разобрал слов. Он, однако, был достаточно близко, чтобы рассмотреть на двоих всадниках одежду заморских жрецов. Остальные явно были вассалами одного из племенных вождей.
Жрецы подгоняли воинов. Но, невзирая на нетерпеливые приказы, воины не торопились приближаться к священному месту. Древнейший закон, соблюдаемый всеми племенами, гласил: нельзя проливать кровь и преследовать беглеца в Месте Солнца.
Мерлин был уверен, что они ищут его, но причины понять не мог. Артур дал при своём дворе место верящим в Христа, и многие из его приближённых были христианами, но король придерживался либеральной политики Амброзиуса. Когда к нему присоединялись воины, готовые сражаться с захватчиками, он не спрашивал, какому богу они поклоняются. В его окружении были такие, кто склонял колени перед убийцей быков Митрой, другие верили в древних богов Британии.
Кто разрешил этим всадникам преследовать его? Мерлин готов был поклясться, что это сделано без ведома короля. Хотя Артур никогда не был близок к Мерлину, как тот надеялся, но всё же уважал его и иногда прислушивался к человеку, вложившему меч Британии в его руки. Нет, Артур не стал бы преследовать его. Но кто-то ведь послал этих охотников. Мерлин подумал о Модреде. Неужели этот явившийся ниоткуда «племянник» приобрёл такую власть в Камелоте?
Жрецы по-прежнему подгоняли всадников, а воины пятились. И вот серые рясы одни двинулись вперёд. Один поднял символ своего бога — деревянный крест. Оба пели молитву. Мерлин увидел, как меньший из жрецов обнажил меч, хотя это и противоречило всем его представлениям: жрец не может и не должен быть воином.
Почему он должен прятаться, как загнанный зверь? Возмущённый, Мерлин встал и вышел из-за камня. Он выпрямился, как воин, ожидающий нападения противника.
Когда жрецы подошли ближе, Мерлин разглядел их лица. Одного из них он узнал. Это был тот самый жрец, с которым Модред говорил на пиру в Камелоте. Итак, его подозрения оправдываются. Эта встреча — дело рук Модреда.
— Кого вы ищете, люди божьей службы? — спросил Мерлин.
Жрец, державший крест, на языке римлян произносил заклинание против сил Тьмы. Он запнулся, но с яростью продолжил своё пение. Его спутник не поднял меч. Хотя у него были глаза фанатика, он всё же, видимо, не был готов напасть на безоружного.
— Демонское отродье! — воскликнул он, заглушив звуки молитвы.
Мерлин покачал головой. «Вы стоите на месте, которое знало многих богов, — спокойно сказал он. — Большинство из них давно забыто, потому что исчезли те, кто взывал к ним в минуту опасности. Пока люди осознают, что в них есть гораздо большие Силы, способные привести их к лучшей жизни и миру, будут существовать боги. И неважно, как человек называет эту Силу: Митра, Христос или Лаг. Сила остается той же самой. Только смертные различаются, а Сила была, есть и будет неизменной и переживёт даже землю, на которой мы стоим.»
— Богохульник! — послышался крик жреца. — Слуга зла…
Мерлин пожал плечами. «Ты берёшь на себя мою роль, жрец. Барду подобает играть словами, и он делает это с большей лёгкостью и искусством, он может открыто устыдить короля при его дворе. Я не спорю с тобой. То, что я слышал о вашем Христе, убеждает, что он действительно один из обладающих истинной Силой. Но он не единственный. У каждого племени в своё время появляется собственный бог. Я приветствую вашего Христа, как одного из видевших Великий Свет. Но разве Христос учил вас преследовать человека, не идущего с ним по дороге? Я думаю, нет, иначе он не принадлежал бы к Великим, для которых ясны и открыты все пути.»
Молитва второго жреца затихла. Со странным выражением на старческом лице смотрел он на Мерлина.
— Ты говоришь необычные вещи, сын мой, — сказал он.
— Если ты слышал обо мне, жрец, то знаешь, что я вообще необычный человек. Если хочешь сразиться силами, то знай: это детская игра, а ребёнок не сознает, чем играет. Смотри!
Он быстро провёл перед собой пальцем. На вершинах камней вспыхнули огоньки.
Старший жрец смотрел на них спокойно. Его же товарищ возбуждённо воскликнул:
— Работа дьявола!
— Если это так, то уничтожь её, жрец! Добро должно победить зло, — сказал Мерлин, и огни снова зажглись.
Жрец заговорил по латыни. Но огни продолжали гореть. Наконец Мерлин щёлкнул пальцами, огни исчезли. Лицо жреца побагровело от гнева.
— Природа зла не вне человека, а в нём, — медленно произнёс Мерлин. — В себе он создаёт возможность для ненависти, страх перед тем, что таится в темноте. Если же он не создаёт такой возможности, то и не порождает демонов. Я не использую силу для вреда и никогда не использовал. Да и не собираюсь. Ибо если я обращу на это свои способности, они погибнут. Какого бога я призываю, используя его Силу, это моё дело. Я не заставляю других верить в него. Достаточно, что я знаю о существовании Силы, которая была, есть и будет!
Старший жрец некоторое время смотрел на него, потом сказал: «Незнакомец, у нас с тобой разные дороги. Но с этого момента я не верю, что ты помощник злой силы. Ты печально заблуждаешься, и я буду молиться о тебе, чтобы ты отвернулся от ложного пути и свернул на истинный.»
Мерлин склонил голову. «Жрец, все молитвы, произнесённые с добрыми намерениями, замечаются Силой. И неважно, в чьё имя они произнесены. Я не желаю тебе зла, не желай и ты мне его…»
— Нет! — Это крикнул младший жрец, горящий гневом, а может, и испытывающий страх. — Это демонское отродье угрожает всем верующим. Он умрёт!
Он сделал неожиданный выпад мечом, не неуклюже, а весьма искусно. Мерлин решил, что прежде чем надеть рясу жреца, он был воином. Но Мерлин был наготове: он видел выражение глаз противника. Рука Мерлина взметнулась. Меч, как притянутый сильным магнитом, отлетел в сторону и ударился о ближайший камень. Лезвие его раскололось.
— Иди с миром, — сказал Мерлин жрецу, который, не веря своим глазам, смотрел на осколки оружия. — Я не хочу никому зла. Но тебе лучше уехать отсюда. Тут живёт древнее заклятие: ни один человек не смеет обнажать меч в священном круге. Установившие этот закон давно мертвы, но сила их молитв живёт. Иди и радуйся, что камни не восстали на тебя.
— Брат Гилдас, — негромко сказал старший жрец, — во имя твоего повиновения господу, уходи. Этот человек идёт своей дорогой, и не нам его допрашивать.
Он поймал узду лошади младшего жреца и повернул, уводя за собой вторую лошадь, а всадник сидел на ней молча, будто лишившись дара речи. Когда они подъехали к ожидавшим воинам, старший жрец отдал приказ. Воины отпустили лошадь Мерлина. И поехали с торопливой готовностью, которая свидетельствовала, что если жрецы не верили в силу древних священных молитв, то воины верили.