Он хотел провести встречу спокойно, так, как привык проводить переговоры с клиентами. Эмоции порою становятся нашим злейшим врагом, и хотя Вика в целом справлялась с собой весьма успешно, сейчас явно не та ситуация, чтобы уступить лидерство ей. Но девушка его мнением на этот счет даже не поинтересовалась. Как только из динамика, висевшего возле звонка, мужским голосом кто-то ответил: «Слушаю», она выпалила:
– Вы меня вряд ли помните, но двадцать лет тому назад вы спасли мне жизнь! И сейчас я прошу вас сделать это еще раз!
Водитель смотрел вовсе не на дорогу, и автобус ехал себе… самостоятельно. Вике это не нравилось, потому что ситуация была… неправильной! Но ей постоянно твердили, что взрослые все знают лучше и со своим мнением лучше лишний раз не вылезать. Поэтому она, испуганно прикусив губу, молчала и смотрела на дорогу. А водитель жарко разглядывал голые коленки молодой воспитательницы. Та, прекрасно все понимая, хихикала и кокетливо одергивала короткий подол летнего сарафанчика. Но не пересаживалась на другое место и словно бы не обращала на водителя внимания.
Дорога была свободна. Никто не боялся. Дети, сидевшие сзади, смеялись и что-то обсуждали. Вика хотела присоединиться к ним, но ее тошнило, причем уже довольно-таки давно. Жара и духота в салоне очень ее раздражали. Мутило ее практически с момента отъезда из лагеря, а страх оттого, что водитель не смотрит на дорогу, ухудшал ситуацию еще больше. Но он ведь наверняка знает, что делает. Он же взрослый… да еще старый! Он по этой дороге уже сотню раз ездил. Или тысячу раз. Словом, часто. А она – что… она не может в точности знать, что правильно, а что – нет. Она и за рулем-то ни разу не сидела!
Поэтому она и не испугалась, когда увидела на дороге какую-то машину. Не случайно выскочившего на шоссе зверька, не невнимательного пешехода. Это была машина – многотонный грузовик! Водитель автобуса не мог его не заметить. Должен был!.. Если бы он в этот момент не разглядывал женские коленки. Если бы он в этот момент смотрел на дорогу…
Дальнейшее запомнилось какими-то обрывками. Реальное время текло по-прежнему, наверняка все произошло не сразу, не в один момент. Но в ее голове словно что-то щелкнуло – и все словно распалось на отдельные кадры, и добрая половина «пленки» просто исчезла, потерялась.
Они съезжают с дороги в сторону поля… перед полем – канава. Где земля, где небо – непонятно. Становится совсем жарко. Кто-то кричит… Она не видит – кто, да и не хочет этого знать. Нет больше поблизости от нее ни водителя, ни воспитательницы с голыми коленками. Мир сжался до пределов крошечного пространства. Вика может двигаться… Но это очень трудно – ползти куда-то…
Она не знала, что такое возможно. Не сталкивалась с чем-то подобным. Не представляла себе… Все ее действия в этот момент были инстинктивными, в ее мыслях воцарился полный хаос. Она просто чувствовала: нужно выбираться туда, где свежий воздух, чтобы легкие больше не забивал зловонный дым.
Она бы выбралась наружу быстрее, если бы кто-то не оттолкнул ее назад. Она не поняла, кто это был, просто увидела чей-то короткий пестрый сарафан. У Вики сильно кружилась голова. Она продолжала ползти, упрямо, медленно, к заветному глотку свежего воздуха и к свету…
Что-то тонкое, длинное вдруг падает с потолка автобуса – или это стенка была?.. Пол? Не разобрать. Но это – мелочь, это неважно. Значение имеет только одно – раскаленное железо насквозь протыкает ее шею.
В этот момент Вика поняла, что она умирает.
Глава 11
– Заходи, – поторопил ее Марк.
Вика вздрогнула. Это калитка щелкнула и приоткрылась, можно войти во двор. Надо было сделать один шаг – и как назло, на нее вновь накатили мысли, не дававшие ей покоя, когда она ехала в машине Марка.
И это ее злило – она никак не могла взять себя в руки, сконцентрироваться на настоящем моменте. Она привыкла быть сильной и самой заботиться о себе. А на кого еще ей надеяться? На маму, которая спит и видит, как бы превратить ее в универсальную «поставщицу» внуков? На отца, который в ответственные моменты жизни предпочитает затаиться где-нибудь в углу и ждать, пока минует буря? Или на Сальери, который вообще не определился – гуманоид он или… морской еж?
Хотя… она просто еще не сталкивалась с человеком, желавшим ее убить. Такие вещи кажутся пафосными и нереальными только со стороны, пока они не коснутся тебя лично. А потом – приходит понимание: он существует. Человек, ненавидящий именно ее. Как странно: пока она думала, что опасность исходит от Игната, ей было как-то проще. Аферисту нужны были деньги, а может, и ее квартира, и Вику он воспринимал просто как досадную помеху на пути к этой цели. Но теперь все иначе. Существует какой-то человек, настроенный на убийство, и ищет он именно ее…
– Не время психовать, – шепнул ей на ухо Марк. – Пока еще ничего не случилось, поэтому не думай о чем-то постороннем.
Он не стал спрашивать, все ли у нее в порядке, или заверять ее, что все будет хорошо. Он понимал ее без лишних слов. Это его тонкое, интуитивное понимание радовало ее и по-своему огорчало. Потому что про его жену и ребенка она не забывала ни на минуту, просто сейчас от этого знания ей хотелось отгородиться толстой стеной.
У них все не было уверенности, что Демиденко их примет – он так толком и не понял, зачем они приехали, объяснить это с помощью переговорного устройства оказалось невозможно. Он просто впустил их на свою территорию участка и вышел на крыльцо.
Хирург оказался невысоким моложавым мужчиной. Его приблизительный возраст Вика рассчитала исключительно по прошедшим со дня ее операции годам. Темные, близко посаженные глаза и коротко остриженные волосы делали его похожим на ежа – такого, какими их обычно рисуют в мультфильмах. Поэтому он показался совсем не страшным.
Вика смутно вспомнила, что не боялась его и тогда, давно, в детстве. «Смутно» – ключевое слово. Провалами в памяти она никогда не страдала. Просто ее память заблокировала доступ к ее воспоминаниям. Чтобы маленькая девочка, когда-то оказавшаяся в горящем автобусе, не боялась спать ночью. Но маленькая девочка выросла и вновь оказалась в новой опасности, значит, память нужно разблокировать.
– У вас пять минут, чтобы объяснить, что вам от меня надо, – спокойно сообщил им врач. – Или можете развернуться и ехать обратно сейчас же. На светские беседы я не настроен.
– Двадцать лет тому назад вы сделали мне операцию, – тихо сказала Вика. – И спасли этим мою жизнь.
Хирург не «впечатлился»:
– И что? Я должен разрыдаться и заключить вас в жаркие объятия? Я делаю от пяти до восьми операций в день! В хирургии я работаю уже больше тридцати лет. На всех вас, мною спасенных, у меня не хватит слез. Если так много и часто рыдать, можно и глаза совсем выплакать, а мне они – по профессиональным причинам – очень нужны. Это все, что вы хотели мне сказать?
Вика почувствовала, как ее охватывает раздражение. Только шутника этого ей и не хватает!
– Нет, не все! Мы, как видите, без цветов, коньяка и без белых конвертов приехали! Из-за этой давней операции меня теперь хотят убить! И вы – единственный, кто может внести в происходящее хоть какую-то ясность!
– Нельзя внести ясность туда, где нет логики. Я вас совсем не помню, не знаю и, честно говоря, нисколько не сожалею об этом.
– А придется вспомнить! Потому что если я сейчас уйду и позволю вам, скажем, спокойно досматривать ночной сериал, завтра мне перережут глотку! Попытайтесь вспомнить… Это было двадцать лет тому назад: автобус, везший из лагеря детей, попал в аварию, было много пострадавших… Мне помогли именно вы!
Данный факт выяснил Марк. Это он узнал номер больницы и имена врачей. Каким образом – Вика даже не представляла, особенно если учитывать, что действовал Марк в чужой для него стране. Но об этом она подумает потом. Сейчас ей хотелось видеть в своем спутнике некое высшее создание, человека, способного устроить и узнать практически все.
Демиденко больше не шутил. Он задумчиво посмотрел на девушку и открыл дверь:
– Заходите… Черт-те что!
Интерьер дома был стильным, дорогим и очень неуютным. Чувствовалось, что над проектом поработал талантливый дизайнер, никакая семья здесь не поселилась, видно, у врача не было семьи. На полированной мебели не было ни единого пятнышка. Изысканные хрупкие аксессуары стояли ровно на своих местах. Будь в доме ребенок или хотя бы собака – и вся эта хрустальная дребедень наверняка понесла бы заметный урон. Но в коттедже не было никого, кто нарушил бы этот идеальный порядок. Порядок в этом доме мало чем отличался от холодной функциональности операционной.
Врач провел их в гостиную, кивнул на черные кожаные кресла.
– Это еще не значит, что я вас не выставлю вон через пять минут, – предупредил их Демиденко. – Все зависит от того, что вы мне еще скажете.
– А не так уж и много мы скажем, – признала очевидный факт Вика. – Скорее, я попрошу вас кое-что сказать нам, потому что… Я не знаю, что происходит! До недавнего времени я вообще не вспоминала о той аварии! А теперь мне кажется, что кто-то устроил охоту на детей, выживших в давней катастрофе…
– Это правда, – кивнул Марк. – Я проверил! Все жертвы маньяка, о котором вы наверняка слышали, двадцать лет тому назад попали в ту аварию. И на какое-то время они стали пациентами вашей больницы! Если мои данные верны, оперировали – лично вы – только Вику, а господин Столяров, увы, уже давно мертв… Нам не к кому больше обратиться.
Эта информация тоже относилась к числу его достижений. Пожалуй, она не являлась такой уж секретной – можно было просмотреть новостные сводки, соотнести имена жертв аварии и жертв маньяка. Но Вика была весьма далека от логических построений. И это только увеличивало ее благодарность к Марку, словно согревавшую девушку изнутри.
– Вы ведь понимаете, что все это звучит как последствия… сотрясения мозга? – Демиденко положил подбородок на сплетенные пальцы рук, продолжая внимательно наблюдать за своими гостями.