– На планете более семи тысяч пациентов. Примерно у двух тысяч в комплект предлагаемых обстоятельств входят сверхъестественные способности. Людям это нравится. Позвольте узнать, в какой плоскости вы ее встретили?
– Там, где были мозгозубы и много военных. Но она постоянно перемещается по плоскостям, она сама говорила. Я не знаю, в какой она была с самого начала. А в последний раз я видел ее в центральной…
– Позволю себе оценочное суждение: это странно. В сознание пациентов заложен запрет на выход за пределы плоскости. Они крайне редко пересекают границы и тут же возвращаются. Существование в чужих обстоятельствах может вызвать дополнительную дисгармонию.
– И она подозревает, что все вокруг – декорация. Как я понимаю, все начинают так думать, когда курс заканчивается. Но Алиса, кажется, не считает, что она не из этого мира.
– Это очень странно. Вы знаете о ней еще что-нибудь?
– Она носит каску, – развел руками Селес.
Фрагмент записи раскрывающего вербального сеанса специалиста по душевной гармонии двадцатого уровня Сигшиоона Каммуитала с пациентом № 2791
Видовая принадлежность пациента: омтуроскевировиливоривексорутмо
Тип основной дисгармонии: не установлен
Типы дисгармоний второго слоя: дисгармония неравного распределения зла (?)
Примечание: антропофобия
– Мне скучно. К твоему сведению, заставлять живое существо так скучать – это садизм.
– Я передам персоналу, что тебя нужно развлечь.
– Передай им, что шастать туда-сюда по пустым коридорам – это не развлечение.
– Ты можешь встретиться с кораблем или с твоим соплеменником.
– Они зануды.
– Зануды тебе неприятны?
– Издеваешься? Всю жизнь их ненавижу. А живу-то я подольше тебя!
– Сколько раз ты умирала?
– Я, по-твоему, считаю?
– У нас почти нет опыта работы с оммо. Насколько мне известно, попытки детально раскрыть личность представителей твоего вида осложняются еще и тем, что у вас практически отсутствует страх смерти.
– А что, надо все время сидеть и трястись?
– Осознание конечности и относительной краткости существования объединяет все разумные виды. Это придает существованию как таковому – и нашему, и совершенно чужому – особую ценность. Сведения о ваших особенностях позволяют предположить, что…
– Бедные, неужели у вас больше нет ничего общего?
– Позволь выразить опасение, что в ряде случаев это единственный объединяющий фактор. И единственный сдерживающий.
– Вы просто завидуете. Кстати, голос в моей голове утверждает, что ты сволочь.
– Что?
– У меня в голове кто-то разговаривает, вот что.
– Любопытно. Как бы ты могла оценить свое отношение к смерти?
– А я к ней никак не отношусь.
– Как бы ты могла оценить свое отношение к боли?
– Обожаю. Иногда как воткну крюк в ногу или руку… а потом болячка, м-м, расковыряешь – кровь идет.
– Айа.
– Почему ты называешь мое имя, когда недоволен мной? Это гипноз, что ли?
– Я бы попросил тебя вспомнить несколько пережитых тобой ситуаций, связанных с сильной болью.
– О, это так способствует душевной гармонии…
– Инфицированный морф напоминал тебе о них?.. Айа?
– Что?
– Какие ситуации воспроизводил инфицированный морф?
– Никакие. У него ничего не получалось. Он кретин.
– Я бы попросил тебя подробно вспомнить то, что он воспроизводил.
– Еще чего! Только мозги на место встали! Не буду!
– Айа. Что произошло с тобой двадцать семь условных лет назад?
– Я все, что ли, помнить должна? Что ты привязался?
– Об этом осведомлены несколько разумных существ.
– Так у них и спроси! Понятия не имею, о чем ты.
– Айа, твои интеллектуальные способности не соответствуют образу, который ты в данный момент пытаешься выстроить.
– Ха! Хочешь сказать – я придуриваюсь?
– Это некорректная формулировка.
– Что вы носитесь со своей корректностью?
– Двадцать семь стандартных лет назад ты лишилась конечности и получила серьезные травмы, вступив в конфликт с людьми?
– Какой конеч… а-а! Мог бы поконкретнее говорить. На той планете? Это были каильцы, умник! Там было… как его там… родовое лежбище… нет, гнездовье, родовое гнездовье возвращенцев. Секта у них есть, «Возвращение к естеству» или вроде того. Никакой техники, живут общинами, земледелием занимаются, охотой, в мешках таких ходят – мешки тоже сами ткут. Вшивые, вонючие, детенышей рожают в ямку. Говорят, очень модная секта, билет в общину стоит кучу денег. Так вот про это гнездовье все забыли, ни припасов не подвозили больше, ни туристов. Может, передатчик у них накрылся, не знаю… Ну и они так успешно вернулись к естеству, что хотели меня сожрать. Частично даже сожрали. Надеюсь, им было вкусно…
Глава шестнадцатая,посвященная семейной сцене, особенностям индивидуального мирогенератора и вселенной с рыбками
Мокрая тряпка приятно скользила по крупной черной чешуе. Когда к ней присоединилась щетка, корабль чуть не заурчал от удовольствия.
– Шедевр аэродинамики, – приговаривал Хаген, старательно оттирая грязь с хвостового выступа. – Высшее воплощение неантропоморфного интеллекта…
– Уже слишком, – смутился корабль.
Хаген отложил помывочный инвентарь и с наслаждением потянулся, хрустнув суставами. Купание неокорабля оказалось делом трудоемким, кожа чесалась от пота, грязи и мыльной воды, но вместе с тем усталость от физической работы была приятной.
– Не действует? – участливо спросил человек.
– Кажется, нет. Нельзя сказать, чтобы я чувствовал себя более гармонично.
– Странно. – Хаген переместился к следующему пятну. – Шиари считают методику последовательного восхваления действенной…
– А мне можно попробовать эту методику? – не выдержал корабль Селеса. Он уже давно ждал своей очереди, предвкушая нежнейшую щекотку от стекающих по корпусу ручейков воды, но болтливый уборщик, похоже, не торопился.
– Да, конечно. – Хаген достал перочинный ножик, чтобы отскоблить от обшивки какую-то липкую дрянь.
– Простите за навязчивость, – продолжил корабль Селеса. – Но вы вообще кто? Если вы – представитель обслуживающего персонала, то я все-таки требую к себе внимания.
– Я? – человек на мгновение задумался. – Я вообще никто. Я тут живу.
– В центре душевной гармонии? – удивился корабль Айи.
– Да. Я нашел их, когда его только построили. Еще помню первые рекалибровки реальности. И, кстати, это я посоветовал убрать планету с карт – для конфиденциальности. Иначе ее бы моментально нашли неравнодушные родственники пациентов, и ничего бы не вышло. И назвать ее Кальдеронией тоже я предложил…
– Да вы важная персона, – заметил корабль Селеса.
– А вы что думали? Что я обычный пациент? Я прошел уже десять курсов, мне в жизни бы не хватило денег все это оплатить.
– Я что-то все равно не понимаю… Кто вы все-таки такой, и почему шиари держат вас здесь бесплатно? Или вы тоже на принудительном лечении?
Человек перестал улыбаться. Он уселся на еще влажную обшивку, достал из кармана металлическую коробочку и вытряхнул из нее тонкую белую трубочку, туго набитую вредным растением, которое люди называли «табак».
– Я добровольный подопытный. На мне тестируют разные варианты курсов, – сказал он наконец. – И еще я дезертир. Человечество меня разочаровало, причем многократно. Ну, я и решил его бросить к чертям. Почему жену, например, бросить можно, а человечество нельзя?
Корабли не знали почему и вежливо промолчали. Хаген пустил к потолку ангара изящное колечко дыма, после чего решительно утопил почти целую сигарету в ведре с грязной водой и снова вскочил на ноги.
– В конце концов, я пришел сюда ради приятной беседы. С высшими воплощениями неантропоморфного интеллекта. И, пожалуйста, давайте перейдем на «ты», я от шиарийских степеней вежливости и так скоро свихнусь.
– Хорошо, Хаген Танеску.
– Просто Хаген. Кстати, извините за нескромный вопрос, как вы обходитесь без имен?
– У нас… – начал было отвечать корабль Айи. – О-о… Хаген, сейчас ты, кажется, увидишь… как вы это называете – архаичное зрелище, которое веселит и удивляет?
– Театр? – Хаген потер переносицу. – Цирк?
– Цирк, – подтвердил корабль.
Дверь приоткрылась, и в образовавшуюся щель протиснулся Селес. Очевидно, в этот момент со стороны коридора кто-то попытался дверь закрыть, и оммо, едва успев увернуться от грозящей ему неприятным расплющиванием створки, с кратким чертыханием выскользнул обратно в коридор. Послышались возня и пыхтение. Почувствовав неожиданный прилив озорства, Хаген бесшумно спустился на пол и затаился под боком у корабля.
Во второй раз дверь полностью отъехала в сторону, и на пороге опять возник Селес. Правой рукой он аккуратно придерживал за пояс упирающуюся Айю.
– Не пойду!
Она отчаянно сопротивлялась и икала.
– Пойдешь.
Айа стукнула его локтем под ребра. Селес ловко выкрутил ей руку за спину и поволок дальше.
– Больно! – взвизгнула она.
– Не деритесь, – попросил корабль Айи.
– Отцепите его! Кто-нибудь! Помогите!
Наблюдая за занятным зрелищем из укрытия, Хаген с удивлением отметил про себя, что Селес, похоже, очень зол. Айю было даже жалко – она морщилась от боли и трогательно болтала голыми ногами. Селес дотащил ее до корабля и попытался втолкнуть в открытый люк, но Айа успела уцепиться за край проема.
– Хватит, уже не смешно, – сказал корабль.
– Смешно! – Айа снова икнула.
Селес, выругавшись, сгреб ее в охапку и исчез в недрах корабля. Затем последовали пронзительный визг, грохот и несколько глухих ударов. Хаген не выдержал.
– Да нельзя же так! – возмутился он, подбегая к люку.
Две пары темных глаз уставились на незваного заступника с настороженным удивлением. Айа сидела в саркофаге, и вокруг нее, как клубок змей, шевелились соединительные трубки. Селес стоял рядом, опираясь на бортик и тяжело дыша.