амывается, не вынеся мук, именно тогда, словно сорванные яростным порывом ветра листья, рождаются человеческие слова.
В комнату вдруг вошла Ая.
— Будешь?
В руках у неё было стеклянное блюдо с черешнями. На ягодах, очевидно, только что вымытых, виднелись капли воды.
— Да, конечно, спасибо, — сказал я.
Ая, не церемонясь, села на циновку и вытащила из кармана пачку сигарет. Я невольно вспомнил, как шёл за ней несколько дней тому назад.
— Ну? Сидишь тут день за днём, потроха режешь… Мне тут как раз тётка из «Игая» про тебя говорила.
— И что же она вам сказала?
— А что не понимает ни черта, как ты так жить можешь. Неужели, говорит, ему ничего больше в жизни не надо?
— Не надо.
— Правда?
Ая опустила глаза. Глаза её всегда пылали. Но сейчас, когда она потупилась, я отчётливо увидел на её лице сгусток тьмы. Мне подумалось, что такое выражение лица самому в зеркале не увидеть.
— Ты бы отложил работу да перекусил.
— Вы правы, так и сделаю.
Я положил в рот одну черешню. Затем посмотрел на её блузку — на то место, где она приподнималась над грудью.
— Ты вообще чего сюда приехал?
— Да получилось как-то…
— Ясно, ясно. Такое каждому не расскажешь.
— Нет, я не в том смы…
— А тётка-то, знаешь, чего про тебя сказала?
— Что?
— Ты, говорит — ожившая мумия древнего мальчика.
Я криво усмехнулся.
— Ещё говорит, что такому, как ты, в наше время не выжить. А ты недавно, говорят, здорово перетрусил, а?
— Всё-то вы про меня знаете.
— А как не знать-то? Я ж своими глазами видела.
— Да что вы говорите! Откуда?
На это она не ответила и лишь посмотрела на меня многозначительно. А для женщины её склада зрелище — если бы ей действительно выдалось поглядеть на него — было бы, наверняка, захватывающим.
— Но тётке ты помог, ничего не скажешь, да и себя не пожалел.
— Да что вы, на моём месте любой…
— Молодец… Слушай, а ты ведь за мной ходил, а? Дней, так, пять назад…
Я чуть не задохнулся. Ая жёстко взглянула на меня и проговорила:
— Мой тебе совет: больше так не делай.
Я онемел. Всё ещё глядя мне прямо в глаза, Ая сказала:
— Ты ж на виду, понимаешь? У всех на виду.
Она погасила сигарету, ещё раз взглянула мне в глаза и вышла.
Казалось, сама суть моего бытия вдруг задрожала, рассыпаясь в прах. Я пытался работать, но весь день до самого вечера, пока Сай не пришёл забрать потроха, всё валилось из рук. Капли воды на черешнях сверкали передо мной, ослепляя. Мне не давало покоя ощущение необратимости происшедшего. Я снова и снова вспоминал плечи шагавшей под дождём девушки, вспоминал с трепетом. Извиняться было уже поздно, и, поужинав, я принялся есть черешни, ел одну за другой, но вкуса, к своему ужасу, так и не почувствовал. И всё думал о том, что ждёт меня, если история дойдёт до ушей Маю.
На следующий день в обеденный перерыв я набрался смелости и пошёл на первый этаж вернуть стеклянное блюдо, но дверь мне открыл неизвестный молодой человек с внешностью уголька. Я оторопел. Была ли Ая в комнате, или нет, я так и не понял. Я вышел из дома, и воздух показался мне ещё более зловещим, чем в тот полдень. Я шёл, не в силах избавиться от ощущения, что в каждом закоулке прячутся неотступно следящие за мной глаза.
10
— Дядь, ты самолётик мне сделал?
В комнату вошёл Симпэй. В прошлый раз я обещал ему сложить самолётик, но бумажка — очевидно, обёртка от чего-то — лежала на том самом месте, куда он её положил. Симпэй мельком взглянул на бумажку, затем, так же мельком, на меня и молча вышел из комнаты.
Я сложил ему самолёт. Набор пастели из двенадцати цветов и альбом для рисования я приобрёл, чтобы его порадовать. Но толку от этого теперь, пожалуй, не будет. Я невольно начал прикидывать различные отговорки, чтобы оправдать себя перед ним. Понимая, что это — подлость. Что я безвозвратно превратился в пройдошного взрослого.
Я достал из стенного шкафа купленные пастели и некоторое время разглядывал аккуратный ряд из двенадцати мелков. Я выбрал пастель потому, что вспомнил, как приятно мне было в детстве неожиданно получить в подарок от тётки как раз такой набор. Однажды я рассказал о своих воспоминаниях приятелю. «Неужели? — сказал он мне в ответ. — Я тоже страшно любил пастель! Удивительная всё-таки штука!» От пастели почему-то становится веселее на душе.
Однажды на уроке рисования в младших классах я нарисовал пастелью цветок ириса, и мой рисунок, уж не знаю почему, был отправлен от имени всех японских школьников младших классов в Белый Дом в подарок генералу Дуайту Дэвиду Эйзенхауэру по случаю его вступления на пост президента Соединённых Штатов Америки. Хотя американская оккупация к тому времени уже кончилась, в обществе всё ещё оставалось ощущение, что Япония — государство вассальное. Я помню, что взрослые обсуждали что-то с газетами, повествующими о моём рисунке, в руках. Именно тогда я познал сладость славы. И её яд. Для меня, тогда ещё ребёнка, всё это было полной неожиданностью.
Двадцать лет прошло с тех пор, и та история с рисунком стала лишь мимолётным воспоминанием на фоне моей жизни в этой убогой конуре города Ама, но уже то, что я всё ещё вспоминаю её, показывает, насколько глубоко впитался тогда в моё сердце яд.
В поисках мальчика я спустился по лестнице и вышел на улицу. В переулке его не было, из чего я заключил, что он в комнате, но идти за ним туда как-то не решился. Решив отказаться от поисков, я пошёл прогуляться до пустыря за домом, и как раз там мальчуган и оказался. На пустыре были свалены строительные материалы, и Симпэй стоял у одной из поставленных на попа дренажных труб и, встав на цыпочки, глядел внутрь. Я остановился в двух шагах от него. Он испуганно оглянулся, и я спросил:
— Чего там у тебя?
— Чтоб не смотрел, понял? — накинулся он на меня с совершенно неожиданной яростью в голосе.
— Гляди, — сказал я и пустил бумажный самолётик, который был у меня в руке. «Ух ты!» — воскликнул Симпэй и пустился вдогонку. Я воспользовался этим и заглянул в дренажную трубу. На дне оказалась прижавшаяся к земле жаба. Подняв самолётик, Симпэй обернулся и крикнул:
— Дядька, подглядел небось?
— Чего подглядел?
— Жабу!
— У тебя там жаба что ли?
На лице мальчика показалась досада, словно он понял, что проболтался.
— Дай тогда дядьке тоже поглядеть.
Симпэй подбежал ко мне и поднял руку, словно пытаясь защитить трубу от меня. Жаба была размером с человеческую голову, не меньше.
— Дядь, помрёт она, если ты подсмотришь.
— А?
— Чтоб не глядел, понял? — выкрикнул Симпэй в исступлении и широко расставил руки. Сколько дней эта жаба провела в заключении в дренажной трубе — не знаю, но теперь, поскольку я увидел её, жить ей осталось недолго. Симпэй стоял, расставив руки, решительно сжав губы.
Я вернулся в комнату и снова приступил к разделке требухи. Вошёл Симпэй.
— Дядька, чтоб не говорил никому, понял? Чтоб Ая ничего не узнала.
— О чём это?
— Да о жабе!
— Не скажу. Я ж и не видел ничего.
На лице его, наконец, показалось облегчение.
— Это ты её в трубу, что ли, положил?
— Угу. Своими руками словил.
— Ого! И большая она у тебя?
— Громадная. Вот такая, — сказал Симпэй и расставил руки, показывая размер.
— Дай мне тоже разок взглянуть, а?
— Нельзя тебе смотреть, дядь. Помрёт.
— Чего помрёт-то?
— Чего-чего… Поглядишь на неё, вот и помрёт.
Удивительно, что у него хватило смелости схватить такую огромную жабу руками и забросить её в дренажную трубу. Интересно, чем он кормил её…
— Симпэй, видишь вон там набор пастели?
Мальчик обернулся.
— Это тебе.
Симпэй некоторое время разглядывал пастель и альбом для рисования, но даже не притронулся к ним.
— Чего молчишь?
— Не люблю я рисовать.
И тут меня осенило. Перед глазами возникла картина: его отец, Маю, с налитыми кровью белками, выкалывающий на коже татуировку. Как же я мог допустить такую оплошность? Симпэй, взглянув на пастели, наверняка тоже вспомнил те картины, которые его отец вырезал в человеческой плоти. Как же я не догадался подумать об этом в лавке, когда покупал пастель и альбом? Тогда я думал лишь о том, как обрадовался в детстве сам, неожиданно получив набор пастели в подарок от тётки…
Вечером того дня я решил было выпустить жабу из дренажной трубы. Но передумал, решив, что теперь, когда я уже увидел её, жить ей всё равно остались считанные дни. Я лёг в постель — лёг, но заснуть не смог. Я думал. Думал о том, отчего Симпэй сказал, что жаба умрёт, если я посмотрю на неё. И отчего мне нельзя рассказать о жабе девушке. Слова — эти непостижимые демоны — жгли моё сердце своим адским пламенем.
Я снова включил лампу. И пастельными мелками, от которых только что отказался Симпэй, нарисовал птицу. Втянувшую голову в плечи серую цаплю, каких я не раз видел на своей родине, на равнине Банею, в прудах, где выращивали лотосы.
На следующий день, пока Симпэй ещё не вернулся домой из школы, я отправился на пустырь за домом. Сердце билось как бешеное. Но я всё же дошёл до трубы и ещё раз взглянул на жабу. Прижавшись ко дну дренажной трубы, жаба тихо ждала смерти. В тот вечер я снова нарисовал серую цаплю. Задерживая дыхание, я наносил штрих за штрихом, как вдруг мне вспомнилась курица с выбитым глазом из храма Эбису, и я нарисовал цаплю слепой. Закончив, я взглянул на рисунок. И отчётливо увидел в нём своё тяжёлое, захлёбывающееся дыхание.
11
Скорее всего Сай допустил какую-то промашку, улаживать дело пришлось тётушке Сэйко, и, в конечном счёте, было решено послать к телефонной будке меня. Подробности меня, в общем, не интересовали. Мне хотелось другого: хотя бы раз выпить с ним. Но он приходил и уходил, как всегда, с таким видом, будто ровным счётом ничего не случилось. И я решил, что мне с ним не тягаться.