– А… а зачем?
– Изъять десять килограммов наворованных денег и партию огнестрельного оружия в количестве двадцати пяти стволов. И боеприпасы к ним.
– Вот так, да? – не с благодарностью (на что я мог справедливо рассчитывать), а с угрозой произнес наш батя. – Откуда ты звонишь?
– Оттуда.
– Чтобы через минуту ноги твоей там не было! – Это он мне сказал. И тут же, то ли в другой телефон, то ли в рацию, закричал: – Васильев, задержите начало операции на десять минут! – И опять мне: – Где Алешка? С тобой?
– С бабушкой, – успокоил я его.
– Что?! И бабушка с вами? Васильев, задержите операцию на тридцать минут! Дима, уводи бабушку! И Алешку тоже!
– Да нет, ты не так понял. Она дома. И Лешка с ней. – Про то, что и Карабас с ними, я, естественно, не сказал: это уже не семь бед, а гораздо больше.
– Все, уходи! И дома не появляйтесь, пока я не остыну, – честно предупредил он. Крутой у нас папочка.
Я положил трубку и покинул бункер Карабаса, беззастенчиво прихватив для Алешки пару шоколадок. Выбрался в поле, приметил в сторонке стайку кустиков и свернул за них. Уходить в самое интересное время я не собирался.
Наблюдая из-за кустов, я не заметил ничего особенного. Улица была пуста и безлюдна, не считая ворон на ветках и замерзших рыбаков на реке. Я был разочарован: должно быть, папа вообще отменил операцию.
Но вот прошло десять минут, и по какому-то незаметному сигналу все мгновенно изменилось. На счет «три» у рыбаков на реке вместо удочек оказались автоматы, вместо лохматых малахаев – черные маски. Вороны разом снялись с веток и, промелькнув черной тучкой, скрылись в лесу. Перед домом воплотился из ничего микроавтобус. И вскоре в него погрузили ящик с оружием, коробку с деньгами и ругающуюся домомучительницу с кочергой.
Автобус уехал, но в доме еще остались сотрудники. Они проводили обыск и ждали хозяина.
И мне к нему пора. Надо довести допрос до конца.
Когда я вернулся, Алешка доложил:
– Все спокойно. Коллекцию привез? Показывай скорее.
Я рассказал ему о результатах обыска в подвале. Алешка поскреб макушку:
– Наврал он нам, что ли? В другом месте спрятал?
И мы продолжили перекрестный допрос.
– Не стыдно детей обманывать? – спросил я.
– Привыкли там, в своем магазине, – добавил Алешка.
– Где оружие? – наседал я, давая понять: нам все известно.
– Разве его там нет? – испугался Карабас.
– Есть, да не то. Мы разыскиваем оружие из коллекции художника Собакина.
– Так бы сразу и сказали. – Нам показалось, что Карабас вздохнул с облегчением. – У меня его нет.
– Как это нет? – растерялся я.
– Это недоразумение, – сказал Карабас. – Уберите ваши инструменты. А то я сознание потеряю.
– Как потеряешь, так и найдешь, – разозлился Алешка. Он, похоже, уже забыл про коллекцию и сейчас видел перед собой только человека, который угрожал нашему бате. Я был с ним полностью солидарен. С Алешкой, конечно, а не с Карабасом.
– Нет у меня коллекции, – тупо уперся Карабас. – Была, а теперь нету.
Мы еще ему поугрожали, и наконец он сознался: коллекцию у него украли. Оказывается, он так упорно молчал об этом (даже под страхом зуболечения) потому, что ему было стыдно. У него, крутого жулика и бандита, украли!
– Кто украл?
– О, если бы я знал! – гнусаво завыл Карабас и скрипнул зубами.
– Когда?
– Примерно неделю назад.
А, вот почему он затих со своими угрозами. И вот почему папин отдел приостановил его разработку.
– Кто из посторонних бывал у вас дома?
– Никто. Только свои люди.
– Конкретно.
– Коллеги по бизнесу, например. Но это все порядочные, честные люди…
Ага, вроде тебя.
– …да они и не знали об этой коллекции.
Потому и не украли.
– Кто еще?
– Какой-то паренек приходил с авторучками…
Этого я знаю. Как самого себя.
– Еще?
– Молочница была. Бабка одна из соседней деревни. Она мне парное молоко носит. Но она тоже ничего не знала.
– Еще?
– Все. А, еще мужик какой-то, Ваня. Сантехнику мне чинил. И дымник на крыше.
Ага, это тот, кто коня хромого заметил. Не густо.
– Отпустите меня, – попросил Карабас миролюбиво. – Я на вас зла не держу. Разойдемся по-мирному.
Конечно, разойдемся. Потому что как только Гоша доставит его домой, он тут же попадет в руки милиции. За незаконное хранение оружия.
И мы его отпустили. Даже глаза завязывать не стали и прищепку с носа снимать. Ничего он теперь не сделает. Ни нам, ни папе.
Мы проводили его до калитки, показали дорогу, и он потрусил вдоль заснеженной улицы, засунув одну руку в карман, а другой потирая уши. А потом сорвал прищепку и зашвырнул за чей-то забор. И правильно сделал, а то Гоша напугается.
Когда Карабас скрылся вдали, мы заглянули к бабушке. Она все еще добротно спала. Старинный чепчик ее сполз на нос, и его кружавчики мерно вздымались от ровного дыхания.
– Спящая красавица, – хихикнул Алешка.
Глава XIВОТ ЭТО ДА!
Итак, каникулы стремительно приближались к концу, а наше следствие по делу о краже оружия окончательно зашло в тупик.
Утром мы позвонили домой и спросили маму:
– Как там папа? Остыл?
– Думаю, можете возвращаться, – сказала мама. – Но он обещал вас выпороть.
– Когда?
– Он не сказал точно. Думаю, при встрече. Чего ты молчишь?
– Думаю, – ответил я.
– Раньше надо было думать, – отозвалась мама. – Ладно уж, возвращайтесь. Я вас прикрою.
Мы разбудили бабушку, поблагодарили ее за гостеприимство, забрали лыжи и пошли на станцию. По дороге Алешка задумчиво проговорил:
– Что-то мы с тобой упустили.
– Что?
– Не знаю. Но что-то потерялось в самом начале.
– Вспоминай.
Он достал из кармана плитку шоколада, освободил ее от обертки и фольги, разломил на три части. Одну мне, другую себе… А третью?
– Папе подарим.
– Не поможет, – вздохнул я. – Он взяток не берет.
Грустные и задумчивые, мы добрели до станции и остановились у табло с расписанием.
– Мальки! – раздался за спиной шепот. – Ходи сюда!
Мы обернулись – никого. То есть люди на платформе были, но никто к нам не обращался.
– Сюда, сюда, – послышалось снова, и из-за табачной палатки замахала чья-то рука.
Мы подошли – настороженно, готовые в любую секунду бросить лыжи и дать деру.
Это был Гоша. Он прятался.
– Мальки, – зашептал он трагически, – батю вашего менты повязали.
– Фиг с ним, – беспечно отозвался Алешка, позабыв о конспирации.
Но Гоша не обратил внимания на его реакцию. Он был в шоке.
– Сам видел, в натуре. Токо подвез, они и навалились. Я-то оторвался, а его так под гипнозом и увезли. – И с сочувствием посмотрел на нас. – Кто-то его ментам сдал.
– С чего ты взял? – с невольным испугом спросил я.
– У меня на ментов нюх. Даже на переодетых. Я их за сто километров чую. – Гоша говорил и все время вертел головой. Наверное, переодетых ментов в толпе высматривал. – Видал я в поселке одного подозрительного. Все бродил, высматривал, выспрашивал… И к вам на дачу заходил.
– Да мало ли кто к нам заходил, – «подогрел» я Гошу – что-то меня в его словах заинтересовало.
– Не, в натуре, вылитый мент переодетый. Пальтишко такое на нем неказистое. И главное – авоська с пустыми бутылками. Для отвода глаз.
Слышал бы его сейчас наш папочка. Надо будет у него спросить: он, когда на задании, авоську с бутылками таскает для маскировки?
– А может, он просто бутылки по домам собирает? – предположил Алешка.
– Мент? – обалдел Гоша. – Бутылки? Ты что гонишь, в натуре?
Совсем он нас запутал своей логикой. Но что-то в его словах есть. Только я никак не мог понять – что именно? Сидит что-то в памяти, как маленькая заноза – и не разглядишь ее, и не выдернешь.
Подошла наша электричка. Она была почти пустая, и нам удалось сесть у окошка. Что-то прохрипел динамик, зашипели то ли двери, то ли отпускаемые тормоза, и мы прильнули к стеклу. Электричка тронулась.
Гоша помахал нам и, все так же озираясь, побрел по платформе. У следующего табачного киоска его остановили два патрульных милиционера, что-то сказали, и дальше они пошли уже втроем. Как три неразлучных друга: Гоша – в центре, а непереодетая милиция – по бокам. Не учуял ее Гоша за сто километров.
– И чего они все воруют и воруют?.. – с недоумением спросил меня Алешка. – Жили бы спокойно.
Что тут ответишь?
– Они по натуре такие. Типа того.
– Елка сыпаться начала, – сказала мама, отворив нам дверь. – Мне уже пылесосить иголки надоело. Мойте руки, ужинайте и разбирайте елку.
Руки мыть мы не стали, а поужинали с удовольствием, надеясь, что про елку, глядя на наш аппетит, мама забудет. Но она не забыла, опять напомнила.
Мы заныли. И ныли до тех пор, пока мама не напомнила нам кое о чем:
– Забыли, что вам отец обещал? Не знаю, за что, но уверена – за дело.
Деваться некуда. Маму, мы знали по опыту, лучше иметь союзником, чем противником.
Я слазил на антресоли, достал коробку для игрушек, и мы стали разбирать елку. Я снимал украшения, а Лешка укладывал их в коробку.
Не люблю я это занятие. Оно грустное и какое-то нехорошее. Срубили елочку, привезли из родного леса в город, нарядили и украсили. Столько радости она принесла в дом. А мы ее за это выбрасываем на помойку, навсегда. Что-то в этом есть очень неправильное.
К тому же разбор елки означает конец каникул. Конец длинного, самого сказочного праздника. Никакой Женский день с ним не сравнится. Разве что день рождения. Но в день рождения ты один получаешь подарки, и как-то неловко перед остальными. А в Новый год подарки получают все. И все им радуются. А от этого и самому веселей.
Наконец мы сняли все игрушки, дождь, мишуру и бусы и отправили коробку на антресоли до следующего Нового года. Теперь предстояло самое неприятное – вынести елку во двор. Но тут мама нас выручила.