Тут-то и явился Ваттонен. Он бесшумно вошел в гостиную, забрал у Кнопфа распятие и, приговаривая что-то по-фински, вернул его на место.
– Ну, вот, – сказал коллега Кнопф, – совсем другое дело.
А Ваттонен вышел и вернулся уже с целителем. Тот дулся. Ваттонен потрепал его по плечу, проворно поднялся наверх и привел детей.
– Лишь силою обстоятельств… – целитель наш попытался выскочить из-под руки дяди Юхана, но тот даже не заметил этой суеты. Осияв нас всех необычайным голубым взглядом, Ваттонен проговорил длинную фразу. «Та-ак», – завершил он ее и посмотрел на Будилова. «Дальше! – махнул Будилов рукою, – Буду я тут еще…» Он кивнул величественно, подобно тому, как это бывает, когда солист, опершись на рояль, продышится, и воздух в его груди уже сгустится в звуки. И Юхан Ваттоннен в ответ на это проговорил абзац и завершил его: «Та-ак». У целителя в глазах затеплился интерес, но и тут он сдержался. Только посулил: «Вот уж будет вам…» и снова кивнул Юхану. Так они вели свой удивительный диалог, и чем больше распалялся Юхан Ваттонен, тем яснее был ехидный интерес в глазах целителя Будилова. Наконец, хозяин наш закончил свои речи и тряхнул Будилова тихонько, как бы напоминая, что настал его черед.
– Вот история, – сказал тот. – Я-то, конечно, уйду. Только вы меня и видели. Однако предупреждаю, Юхан придумал такую штуку, что кое-кто, может, захочет вернуться под обстрел.
И ведь не врал огненный терапевт, потому что и в самом деле придумал дядюшка Юхан удивительную штуку.
«Вы не умеете давать молоко копать землю и сажать лес. Значит – вы не работники. Из вас за свое пребывание заплатил только герр Кнопф». – Кнопф услышал, что его назвали герром, и развернул плечи. – «Но вы не простые дети, а ваш наставник тоже – человек со значением, хоть и с разбитой головой».
– Короче, – сам себя оборвал Будилов, – Юхан вбил себе в голову, что вы будете давать представления в здешних пансионатах.
– Вау! – сказал Лисовский громко и возмущенно. – Да он не в своем уме. Что мы ему…
Ваттонен еще немного поговорил, и взор его по-прежнему сиял, как свод небес.
– Он говорит, что не настаивает. ОН говорит, что все могут уходить вместе со мной. На его ферме будет жить только Кнопф.
– Вот вам! – сказал Кнопф.
– Знал бы ты, кто за тебя платит…
– И знать не хочу, – отозвался Володька. – Пусть тот и знает, кто платит. А вы будете танцевать на проволоке и выступать с дрессированными индюками. Эй ты, контрабандист-целитель, у Ваттонена индюки есть?
Снова Ваттонен разразился. Теперь уж Будилов слушал как следует, опасался, наверное, как бы друг Юхан не придумал и для него какой-нибудь каверзы. Но нет, обошлось. Лицо у Виталия Будилова расправилось и он поведал о замысле дяди Юхана.
Оказывается, этот голубоглазый носорог сварил в своей протестантской башке, что мои дети будут представлять туристам сцены из Священного писания.
– Охо-хо! – заржал Кнопф. – Вот так дядя! Ну и дядя! – И вдруг продекламировал:
– Где прежде финский скотовод,
Печальный выходец природы –
запнулся, – Да вы чего, не помните? Учили же наизусть.
Дети хихикнули, однако ясно было, что никто из них не пойдет с Будиловым обратно. А Ваттонен говорил дальше, и получалось, что в округе полным-полно туристов-русских, которых катание на оленях и лыжные прогулки настраивают именно так, как следует. И если им ближе к вечеру представить что-нибудь про царя Ирода, то все будет очень хорошо. Я же тогда подумал об истории Юдифи и Олоферна, и чтобы Олоферном был непременно Кнопф.
Поистине пленительной была одна подробность. Видя наше недоумение, Ваттонен истолковал его на свой лад. Целитель кряхтел, засматривал Ваттонену в рот и, наконец, объяснил, что русским, пока они поддерживают в себе ощущение новогодия, кажется, что и Рождество еще не миновало. А поскольку русские в окрестных отелях и пансионатах это ощущение поддерживали, то все должно было получиться как нельзя лучше.
Я посмотрел на детей и понял, что недооценивал их капитальнейшим образом. Ужас и сумятица последних двух суток не мутили их взоров. Они явно прикидывали, что может получиться из затеи Ваттонена. Меня, впрочем, тоже пробило – вместо того, чтобы возмутиться таким поворотом дел, я вдруг спросил, обращаясь к кому-то между Будиловым и Ваттоненом:
– Откуда возьмется текст, милостивые государи? Уж не думаете ли вы шпарить прямо по Библии? И кто в таком случае будет режиссером?
Умные дети обрадовались моему сарказму, Кнопф беззаботно махнул рукою, а Юхан еще что-то втолковал целителю. То сказал, что все мы ему, сил нет, надоели.
– Между прочим, сочинять будете вы, – добавил он. – К завтраму все должно быть готово.
– Удивительно, – сказала Анюта. – Мы уехали, мы прятались, в нас стреляли и даже убили… – слезы на минуту встали у Ани в глазах, и она вскинула голову. – А вам опять, хочешь не хочешь, придумывать. Это что-нибудь да значит.
Я сказал:
– Ты будешь Иродом, Кнопф.
Мне помогала Нина, и Вифлеемская резня удалась на славу. Я сказал:
– Младенцев не надо. Не будем лить кровь, как в американских фильмах.
Лицо у Нины стало еще белее, и она крепко сжала руку Лисовского-младшего, который стоял рядышком и присматривал за нами. А мы придумали покорную Марию, и мудрого паука, и самоотверженную бабочку. Белокожая Нина пугалась каждой новой строки, словно мы с нею собрались выдать воинам Ирода все тайны младенца Спасителя.
Мы сделали Кнопфа Иродом! Кнопф заглянул через наши спины и сказал:
– Станет Ирод сидеть во дворце… Держи карман шире! Он будет искать и вынюхивать за десятерых.
А воинами были мальчики.
– А был бы жив ваш папа, – спросила Анюта, – что бы он стал делать?
Оставшиеся от ночи часы мне снилась глубокая ямина в снегу, даже следы от стариковых локтей разглядел я. И сзади была вмятина, которую я тогда наяву не заметил. Вот в чем дело! – старик раскачивался вперед-назад, вперед-назад, чтобы выбраться.
С утра оказалось, что Будилов ушел в Россию. Ваттонен благодушно махнул рукой и уселся смотреть репетицию. Что понимал наш скотовод без толмача – не знаю, но после благополучного финала похлопал нам, а Аню, хранившую на лице строгую печаль, осторожно погладил по щеке. Потом необычайно ловко показал на пальцах, что наш дивертисмент нужно сократить на десять минут, и ушел по хозяйству.
Я выпалывал из текста лишние реплики, а Кнопф стоял у меня над душой и зорко следил, чтобы Иродовы речи остались нетронуты. Все удивительней было рядом с Кнопфом.
– Володька, – спросил я, – тебя кто-нибудь ждет?
Он вдруг сморщился, но тут же хохотнул молодецки.
– Ты чудак, Барабан, кто будет ждать Ирода?
До вечера мы репетировали дважды, и то ли вдруг открылись таланты, то ли настоящая наша жизнь стала совсем незавидной, только в этой вифлеемской смуте оказались мы все как дома.
А ночью я увидел сон. Из этого сна выходило, Что Анюты Бусыгиной нет в живых. Испуганные Ксаверий с Наумом сидели голова к голове и толковали о том, что девочка является им совершенно как живая и этими явленьями измучила обоих. При этом Ксаверий держался того мнения, что Аня и вправду является, а скептический Наум все валил на расходившиеся нервы. Вдруг они решили, что стоит им выяснить, как обстоят дела с виденьями у меня, и все их страхи развеются. «К тому же Барабанов нуждается в поддержке».
В этом сне не было обычного предзнания, знания наперед. Так что все эти картины разворачивались передо мной а я ужасно тосковал. Казалось страшно несправедливым, что эта смерть досталась мне одному. Заструга, Алиса – их словно и не было.
Между тем Наум с Кафтановым в бесшумном автомобиле оказались перед усадьбой Ваттонена, но встречал их я. И тот «я» из сна знал об Анютиной смерти.
Гости довольно складно высказали соболезнования, а я усадил их пить чай на террасе. Было лето. Запомнил я из этого сна одну странность: Я кипятил воду, заваривал чай, а сам все следил, чтобы чашки были перевернуты вверх дном.
Каким-то образом Наум с Кафтановым все-таки получили свой чай и чинно пили его, заедая крендельками, хоть и было им крепко не по себе. Потом Наум принялся толковать об ихних с Кафтановым бедах, и я без уверток сказал им, что сразу после похорон Анюта являлась мне и сказала, что ее похоронили в летаргическом оцепенении. Тут моим гостям не только не полегчало, напротив – лица их свело в ожидании главного страха. А я встал и ушел во внутренние покои Ваттонена. «Спятил, непременно спятил!» – проговорил Наум, но допитую чашку, зараза, перевернул кверху донышком. Кафтанов сыграл бровями, но сказать не успел ничего. Я вернулся.
На мне был распахнутый мундир с эполетами, серебряным аксельбантом, превосходные галифе и сияющие сапоги. При этом в руке я держал клещи и время от времени щелкал ими.
«Вот беда-то, – сказал я, – гвозди рвутся, и нельзя вытащить ни одного. Не попробуете ли вы, Ксаверий Борисович?» Тут Кафтанов опрокинул свою чашку, но за мною пошел без колебаний. Мы все трое оказались в просторной пустой гостиной. Посередине стоял на табуретках гроб.
«Я вас умоляю!» – сказал я. Наум прижался к стене и трепетал. Ксаверий спросил, не Анютин ли это гроб. Я сказал, что да и что она велела откопать его немедленно. «Боже мой! – сказал Наум, – И вы привезли ее сюда, через две границы!» «Я вас умоляю! – сказал я. – Время уходит. Может быть, уже поздно. Попробуйте!» Оба не двинулись с места. Тогда я подошел к гробу застегнул мундир и одним махом выхватил из крышки восемь тонких, как иглы, гвоздей.
Ух, как хороша была Анюта Бусыгина в гробу! Я прислонил крышку к изножью и зажег две свечи. Они, оказывается, стояли наготове. «Она жива», – сказал Ксаверий. «Немыслимо, – сказал Наум, – немыслимо». А я вдруг отчетливо понял, что делать. Я склонился и крепко, совсем не так, как целуют мертвых, поцеловал Аню. И тут же сон кончился.