Я выехал с парковки и, уже покидая стоянку, заметил объявление: «Мы были рады принимать вас на нашей стоянке. Ваш визит и номер автомобиля зафиксированы камерами видеонаблюдения». Еще одно доказательство, хотя я в нем более не нуждался, что я вовсе не отрезан от остального мира, как мне прежде казалось.
— Что ты об этом думаешь, а? — неожиданно для себя спросил я голос. — Зловещее напутствие, верно?
И она ответила:
— Выезд на автостраду. Затем двести ярдов прямо — до развязки.
Я даже забыл, что хотел позвонить Линдси.
Я продолжал ехать медленно, стараясь экономить бензин, и до автострады М42 добрался лишь спустя полтора часа.
— Через полмили поворот налево к Южному Бирмингемскому шоссе.
Она впервые заговорила со мной за последние десять минут. Я уже сообразил, как можно в любой момент извлечь из компьютера ее голос, — нажать кнопку «Карта». Когда так делаешь, она обычно велит двигаться в заданном направлении. Вот я и жал регулярно на кнопку а она говорила: «Продолжайте движение». Радио я выключил. Попробовал послушать Радио-2, потом Радио-4, но не хотелось вникать в болтовню посторонних людей. Я хотел остаться наедине со своими мыслями и голосом Эммы, который я слушал когда вздумается.
А… я же еще не сказал вам, что ее зовут Эмма. Больше часа я прикидывал, как ее назвать. В итоге выбрал Эмму, это всегда было одно из моих самых любимых имен. Отчасти из-за романа Джейн Остин: меня обязали прочитать его для экзамена в средней школе. От этой книги меня воротило (Каролина ее, кстати, обожает), экзамен я сдал плохо, но имя героини почему-то застряло в памяти как образчик стильности и утонченности. Кроме того, в начале 1980-х я типа с ума сходил по Эмме Томпсон,[17] тогда она выглядела такой по-мальчишески задиристой, а в одном фильме у нее была потрясающая сексуальная сцена с Джеффом Голдблюмом.[18] Словом, имя Эмма я счел подходящим выбором.
— Поворот налево. Затем на пути к развязке держитесь правее, ваш съезд третий.
Нашим отношениям предстояло первое серьезное испытание, потому что я решил в течение нескольких минут не следовать ее советам. Она направляла меня по шоссе А38 прямиком к развязке, а потом направо к Рубери. У меня созрел другой план: срезать путь по холмам Лики и выехать на А38 через В4120 по противоположному склону. Этот маршрут был более живописным, и вдобавок я проеду по местам, где прошло мое детство. Но как отреагирует Эмма? Поймет ли она мой ностальгический порыв?
Осмелившись ей перечить, я слегка нервничал, и все же, игнорируя ее настоятельное «Теперь налево», я сделал почти полный круг по развязке и свернул на четвертом повороте, а не на третьем. Я представил, что сказала бы Каролина, не послушайся я ее наставлений во время семейной вылазки на выходные. «Нет, не туда!» — с раздражением воскликнула бы она, а потом ее голос понизился бы до мрачного регистра, в котором смешались усталость и гнев на мое упрямство и непроходимую тупость: «Прекрасно. Если ты знаешь лучше, валяй, делай по-своему. А меня оставь в покое». С этими словами она швырнула бы автомобильный атлас через плечо, едва не попав в Люси, которая на своем детском сиденье, вытаращив глаза, слушает, как мы ругаемся, а в ее маленьком умишке крутится вопрос: неужто взрослые всегда так друг с другом разговаривают? Да, вот так все и случилось бы. И случалось — много-много раз.
Но с Эммой вышло иначе. Поначалу она вообще ничего не сказала, будто и не заметила, что я делаю. Впрочем, на экране возникла надпись «Разработка маршрута», а затем снова зазвучал ее голос. И был он точно таким же, как раньше. По-прежнему спокойным, по-прежнему размеренным. Ни следа недовольства моим актом неповиновения. «Следуйте прямо, расстояние две мили», — сказала она. И все. Ни споров, ни сарказма, ни вопросов с подковыркой. Она признала тот факт, что я тут главный, и отреагировала соответствующим образом. Господи, до чего же проще было бы жить, умей Каролина вести себя так же — хотя бы иногда! У меня в голове уже мелькала мысль, что в Эмме я обрел прямо-таки идеальную спутницу жизни. Я нажал кнопку «Карта», чтобы опять услышать ее голос.
— Следуйте прямо, расстояние две мили.
Прелестно. Мне особенно нравилась коротенькая пауза, которую она делала после слова «прямо». Будто стихотворение читала.
Я ехал по старому Бирмингемскому шоссе. Слева показалась начальная школа, где мы с Крисом, тогда пятилетки, познакомились и подружились в первый же день занятий. И с тех пор были неразлучны — целых шесть лет. А потом, когда нам было десять, только мы двое из нашего класса сдавали экзамены в школу Короля Уильяма, которая стоит в центре Бирмингема. Крис экзамен сдал. Я — нет, и отправился в общеобразовательную Вейсли-Хилл вместе с прочими моими одноклассниками из начальной школы.
— Может, тогда все и началось? — спросил я Эмму. — Это был поворотный момент. Многое сложилось бы иначе, если…
— Следуйте прямо, расстояние одна миля.
Конечно, мы с Крисом продолжали видеться. Но подозреваю, скорее по той причине, что наши отцы успели крепко подружиться на разных родительских сборищах. Папаша Криса читал лекции в Бирмингемском университете, и мой отец, воображавший себя не только интеллектуалом, но и поэтом, не желал лишаться этой дружбы, даже когда Крис перешел в школу покруче, а его семья переехала в район потенистее, позеленее и посреднеклассовее, — в Эджбастон. Словом, мы с Крисом продолжали общаться главным образом потому, что и вправду нравились друг другу, но еще и потому, что своим детским нутром чуяли: этого хотят и ждут от нас наши родители. Однако с того момента я всегда сознавал разницу между нами. Пока я катил мимо школы и дальше к вершине холма, мне кое-что вспомнилось. Нам с Крисом было по одиннадцать лет; мы уже пару месяцев учились каждый в своей новой школе. Однажды он пришел ко мне, и мы сели за домом поговорить. Крис расспрашивал меня о Вейсли и вдруг задал такой вопрос:
— А как тебе ваши наставники?
Сперва я даже не понял, о ком это он.
А когда сообразил, удивился:
— Так вот как вы называете учителей? Наставниками? — И в моем воображении возник седовласый мужчина начальственного вида, в мантии, который расхаживает между старыми деревянными партами, объясняя ученикам латинские склонения, а те ловят каждое его слово — ну точно как в фильме «Прощайте, мистер Чипс»[19] или в книжке про Билли Бантера.[20] И когда я понял, в сколь разных мирах мы с Крисом теперь обитаем, меня пробила дрожь: мне стало стыдно — стыдно, что я «не дотягиваю».
— На следующей развязке налево, на первый съезд.
На сей раз я выполнил указание Эммы. Но затем решил опять испытать ее терпение. Сразу после паба «Старый заяц и псы» я резко свернул на Личгрин-лейн. Эмма молчала несколько секунд, пока компьютер ломал голову, вычисляя, что я задумал, а потом сказала:
— Через двести ярдов поверните направо.
— Понятно, к чему ты клонишь, — сказал я, — но мы все же свернем с маршрута. Надеюсь, ты не обидишься? Видишь ли, сейчас мы отправимся в сентиментальное путешествие. Вряд ли ты запрограммирована на такое.
— Приготовьтесь повернуть направо, — настаивала Эмма.
Не слушая ее, я повернул влево. И через пару сотен ярдов увидел то, что искал: серый, облицованный штукатуркой с каменной крошкой дом, не отличимый от соседних домов, так что не сразу его и найдешь, со скудным асфальтированным пространством перед входной дверью, где стоял древний зелененький «ровер-2000». Я затормозил напротив, на другой стороне улицы.
— Через двести ярдов сделайте полный разворот, — предложила вариант Эмма.
Не выключая двигателя, я вылез из машины, обошел ее и прислонился к дверце, глядя на дом. Здесь я прожил тринадцать лет, с 1976 года. Я, мама и папа. Дом совсем не изменился, ни в чем. Я постоял еще минуты две-три, поеживаясь на мартовском ветру, потом залез в машину и поехал дальше.
— Ну и что я должен был почувствовать? — рассуждал я, направляясь обратно на трассу А38, которая вела в центр города. — А может, подумать о чем-нибудь важном? Я уже двадцать лет с лишним не живу в этом доме. Да, я здесь вырос. Провел свое детство. И вот возвращаюсь, гляжу и, честно признаюсь, практически ничего не чувствую. Детство у меня было самым обычным, без каких-либо необыкновенных событий. Впрочем, как у всех в здешней округе. Ничем не примечательное детство. Вот так и надо написать на моем могильном камне: «Здесь лежит Максвелл Сим, самый обычный парень». Эпитафия — закачаешься. Неудивительно, что я надоел Каролине. Неудивительно, что Люси не рвется общаться со мной. Что мы втроем, с отцом и матерью, делали такого в том доме на протяжении тринадцати лет, чего не делали другие семьи в точно таких же домах в Бирмингеме или в любом уголке страны? А главное, зачем все это было? Вот что мне хотелось бы знать. Я ведь немногого прошу, а? Только выяснить, в чем смысл всего этого. Ну и в чем же он, мать его так?
— До развязки полмили, — сказала Эмма. — Держитесь левее, затем сразу сворачивайте.
У этой женщины на все найдется ответ.
13
— Следуйте прямо, расстояние две мили.
Теперь я ехал мимо старого завода в Лонгбридже. Точнее, мимо зияющей дыры в пейзаже, где когда-то стоял завод. Странное было ощущение. Когда возвращаешься в места, где жил раньше, ты, конечно, ожидаешь увидеть перемены, но скорее косметические перемены — редкие новые строения, разбросанные там и сям, кое-где яркие краски вместо блеклых прежних. Но тут все было совсем иначе: огромный завод в несколько корпусов, тянувшихся на много квадратных миль, вибрируя от шума станков, звеня голосами тысяч мужчин и женщин, что стекались сюда со всей округи, — все исчезло. Все разрушили и сровняли с землей, так что и следов не осталось. А посреди этой огромной городской пустоши возвели рекламный щит, возвещавший, что очень скоро феникс восстанет из пепла: на этом месте «по современному проекту» отстроят «эксклюзивное жилье» и торговый центр — поселок-утопию, где у людей не будет иных забот, кроме как поесть, поспать и пройтись по магазинам. Работать, очевидно, им уже будет не нужно, а значит, никакой тягомотины вроде раннего подъема по утрам с целью вовремя добраться до заводских ворот, чтобы заняться столь вульгарным делом, как