Вот как он описал нам ее в нашу с ним встречу: роста невысокого, от силы метра полтора, хрупкая, верхняя половина тела – с очень белой кожей, волосы почти до пояса, зеленовато-серые, похожие на тонкие водоросли, изящное, правильное лицо с непомерно большими, темными, лишенными зрачков глазами… В этих глазах Мыкола углядел что-то напоминающее, как ему показалось, мольбу о помощи. «Она вроде как сомлела, то есть находилась в обмороке», – пояснил старый рыбак.
Недолго думая, Мыкола решил оказать русалке «первую помощь». Преодолев страх, сбросил с себя робу, положил на нее «сомлевшую», стараясь не вдыхать сильный и странный аромат, идущий от ее тела и вызывающий дурноту, а затем отнес речную гостью… в свою мазанку. Кровать в его жилище была только одна – на нее он и уложил фантастическую находку. Русалка не сопротивлялась: судя по всему, просто не могла. «Видать, помирала уже», – серьезно пояснил Мыкола.
По его словам, он просидел рядом с ней почти два дня, а как она умерла – не заметил, поскольку русалка, после того как рыбак положил ее на человеческую постель, признаков жизни ни разу не подала. Но в ка. кой-то момент Мыкола увидел, -что ее огромные глаза подернулись тусклой пленкой, и понял, что все конче-
но… Аромат, исходивший от русалки, начал исчезать, а вместе с этим пришло и странное состояние, в которое он впал, потеряв счет времени.
Что это было за состояние, он не сумел или не захотел объяснить, лишь коротко пробормотав: «Да так, виделось разное…» На фантазера старик не походил. К тому же в селе нашлись люди, утверждавшие, что сами видели издали удивительную находку Мыколы: заглядывали к нему в мазанку в те два дня многие, однако войти внутрь никто не решился. «Он и сам быя какой-то смурной, а после таким и остался – нелюдем».
Очевидно, старый рыбак заметил наше недоверие к его рассказу. Потому что, поколебавшись, повел нас в горы, за свою мазанку. Там начинался буковый лес, и, углубившись в него метров на пятьдесят, мы увидели под одним из деревьев маленький ухоженный могильный холмик… На нем вместо православного креста стояла небольшая, грубо вырезанная из дерева фигурка русалки… Эта фигурка и холмик навсегда отпечатались в моей памяти вместе с загадочной и мрачноватой историей Мыколы.
Интересно, что во всех «русалочьих» легендах, независимо от места и времени их возникновения, обитательницам подводного мира приписывают одни и те же качества. Если не считать упомянутого коварства и недружелюбного отношения к людям, какие же?
Прежде всего, это те свойства, которые сегодня мы назвали бы экстрасенсорными: начиная с явно гипнотического пения индийских речных шюлф Апсарас и способностей к телепатии и магии древневавилонских боговамфибий и кончая убеждениями моряков и рыбаков в том, что русалка способна взглядом заворожить и полностью подчинить себе человека. Магию русалок нельзя назвать доброй или «белой», моряки свидетельствуют – за редким исключением – об их недружелюбном отношении к людям. Если же учесть, что родной мир амфибий – подводный, и вспомнить, какой экологический ущерб во все времена наносил и наносит этому миру человек, то удивляться здесь не приходится…
Неизвестно, чем русаки питаются, но, если верить нескольким записям, относящимся к XVII и XIX векам и подкрепленным свидетельствами вполне серьезных людей, они не едят не только рыбу, но и более мелкую морскую живность. Значит, они не плотоядны и собратьев по среде обитания не уничтожают – еще один веский повод не испытывать симпатии к людям, зная наши замашки…В документах упомянутых столетий фигурирует несколько случаев, когда людям удавалось либо изловить, либо найти на берегу не успевшую исчезнуть вместе с отливом русалку. В частности, одну из них, поместив в бочку с морской водой, пытались чем-нибудь накормить – вплоть до мельчайших креветок, – но безуспешно. Прожив в неволе около трех суток, русалка – она была белокурая – умерла.
Находиться на поверхности, судя по описаниям, жительницы подводного мира могут, но срок их пребывания на воздухе строго ограничен. В соответствии с имеющимися записями в корабельных журналах прошлых веков все плененные русалки неизменно погибали куда быстрее амфибий, доступных исследованиям ученых.
Наконец, сходство с людьми не ограничивается формами верхней половины тела. Существа эти, несомненно, разумны, ведь коварство, в котором их обвиняют веками, – тоже свойство разума! И если эти существа и впрямь не порождение богатой народной фантазии, а представители реально существовавшей когда-то и исчезающей в наши дни цивилизации-»соседки», немного обидно, что дружить с нами они категорически не желают. Ведь человечество всегда мечтало обрести собратьев по разуму!
Правда, при этом мы куда чаще пытаемся заглянуть в звездные глубины космоса, чем в таинственный подводный мир Земли, забывая, что живем, в сущности, на мало изведанной нами планете… Так что основания для обид есть не только у нас, но и у возможных представителей гомо амфибиус – обитателей чарующего подводного царства…
Рассказывает Дина Виноградова
Оловянную ровность океана вздыбили удары весел; они двигались невесомо; незамечаемой была работа – многолетняя привычка, – как дыхание здорового человека. Старый индеец – повязка поперек лба и прямо падающие волосы, – нанятый Альбертом перевозчик, остановил на молодом мужчине глаза, отвел взгляд и посмотрел еще раз внимательно.
– Старые золотые копи, – повторил он слова Альберта и замолчал. Опустил глаза; руки привычно, сильно, ритмично двигались. Взглянул на Альберта еще раз, сделал последнюю оценку: хоть и чужой – белый, но сказать можно, предупредить стоит. Совесть будет спокойна, да и человек, сидящий в его лодке, видно, неплохой. И – молодой!
Его пассажир невозмутимо спокоен, как вода вокруг, как океан. Тихий или Великий. Незатаенный – доверчивость сильного. Светлый, круглоголовый – выходец с Севера (его родители остались в Швеции), – Альберт Остмен внушал чувство надежности – как хорошая лодка, как прочный дом.
– Тот белый человек, – индеец помолчал, вспоминая, – привозил золото из старых копей. – Он опять помолчал, мысленно попытался сосчитать. – Много раз. И последний раз я его отвез. Обратно – нет. Не пришел на берег.
Светловолосый молодой человек ничего не ответил. Онто, конечно, уверен: с ним ничего плохого не случится. Молодость легко верит в свою безопасность, подумал старик и добавил: – Думаю, его убил саскватч.
– Кто убил? – равнодушно спросил молодой человек, не отрывая взгляда от воды за кормой.
– Саскватч.
– Кто такой?
Старый индеец не спешил с ответом, а может быть, ему расхотелось продолжать разговор. Есть веши, которые, как правило, низшие скрывают от высших. Дети не говорят об этом взрослым, слуги – господам, неграмотные – образованным, негры или индейцы – белым. Не говорят ради собственного душевного равновесия. Во избежание обиды: что они, низшие, могут знать серьезного? В самом лучшем случае тебя прослу-
шаютс притворной благосклонностью. И сразу забудут все, что ты рассказал. Ты – вне культуры, вне их культуры, вне.
– А? – переспросил Альберт, нехотя отрывая глаза от водной глади.
Таким тоном, каким говорят, наперед зная, что тебя не принимают всерьез, индеец обрисовал этого духа во плоти, каким кое-кто из его племени нс то видел, не то слыхал, как кто-то видел.
– А-а, выдумки, – небрежно бросил Альберт. – Это обезьяны. Гориллы. Они живут в Африке. Здесь они не водятся.
– Обезьяна – эйп. Эйп-каньон. – Индеец закивал головой. – Обезьянье ущелье. Да, там,он повел затылком в ту сторону, куда двигалась лодка. – Может, мало их осталось, но они есть.
– Легенды, – Альберт повернулся к нему и пояснил возможно непонятное старику индейцу слово: – Легенды – это сказки. Чепуха.
Индеец промолчал и болЪше не сказал ни одного слова.
Альберт вздохнул полной грудью, выпрямил спину и окинул взглядом водной простор. Зорко вгляделся в крутой берег:
– Сюда приезжай за мной через две недели. После года работы на рубке леса Альберт Остмен заслужил отпуск. Место для отдыха он выбрал поглуше, более чем за сто миль севернее Ванкувера, – там, где, по слухам, еще можно было добыть золотишко. Где-то в тех местах должны быть заброшенные золотые прииски. Вот бы ему убить двух зайцев: намыть золотого песочка и хорошенько отдохнуть. Поохотиться, полежать у костра в безлюдье да в тиши.
Все началось хорошо: дни Альберта потянулись безмятежным покоем, каждый как месяц; дней этих прошло только шесть, но ощущались вечностью. Все, что было до приезда в эти места, казалось, происходило давно и вовсе не с ним. Не у него умерла жена, не он уехал в леса, нанялся в лесорубы и целый год вкалывал на всю.железку. И ребят, с которыми вместе валил лес, почти не помнил – все уплыло в дальнюю даль.
Возьмет винчестер, поохотится. Убил оленя. Мяса – девать некуда! Костер развести, за водой к ручью спуститься, сварить оленину, добавить приправу, все довольствие, что с собой привез, в аккуратности держать, чтоб под рукой, – это дело. Об этом только и забота. Базовый лагерь – лучше не придумать: ручей рядом, а над головой – крона могучего дуба. Его ветви как гардероб: повесил плащ, теплый свитер. В небольшое дупло удобно поместились промывочные лотки. Золото мыть. С питанием – полная обеспеченность, кругом она – пища – бегает, летает, по земле ходит, да и с собой много взял всевозможных консервов. С бытом налажено, можно погулять. Стал похаживать по окрестным холмам – место предгорное. Где-то здесь раньше добывали золото. Может, что осталось недобранное?
Шесть дней безмятежного жития! На седьмой – началось.
Проснувшись утром, он вылез из спального мешка, потянулся, пригладил волосы, повернулся, чтобы снять с ветки брюки. А их нет.
Брюки валяются на земле. Ветром сдуло? А почему так скомканы? Упали вечером, и он в темноте на них наступил? Хм, топтать собственную одежду… Но и вокруг что-то не так. Консервные банки вечером стояли горкой: кофе, тушенка, лярд, две банки с нюхательным табаком – он устанавливал их, как на витрине магазина. Большие банки внизу, чем меньше, тем выше, – пирамидой. А сейчас пирамиды нет – повышена.