Я кивнула.
– Ты привел ее, – услышала я голос. Высокий, звонкий и чистый, словно колокольчик. Певучий. – Подойди ко мне.
Ингрун стояла на самой границе мокрого песка, набегающие волны лизали ее босые ноги.
– Прости, что так поздно, – сказал Эрнан.
– Ничего. Иногда очень тяжело ждать утра. Ты не помешал мне. Подойди.
Он отпустил мою руку, шагнул к ней.
Ингрун казалась совсем маленькой рядом с ним, тоненькой, словно ребенок. Она подошла совсем близко, положила руки ему на плечи, почти вплотную, встав на цыпочки, что-то шепнула ему на ухо, закрыла глаза.
Я видела, как ее пальцы скользнули к его шее и назад, сомкнулись на затылке. Ингрун словно прислушивалась к чему-то, стараясь понять. Долго. Пальцы чуть подрагивали. Мне показалось, я вижу свет. Потом, не отрываясь, руки скользнули снова на плечи, на грудь, задержались у сердца. Свет… теперь я точно видела его, он пульсировал. Тук-тук, тук-тук. Потом руки спустились на живот и еще ниже.
Эрнан стоял неподвижно.
Ингрун кивнула чему-то своему, открыла глаза. Потом снова шепнула Эрнану, тихо, слов совсем не разобрать, словно шелест волны.
Он тоже что-то сказал ей.
Тогда Ингрун повернулась ко мне.
– Теперь ты, – сказала она. – Подойди.
Я едва смогла сделать шаг, не слушались ноги.
– Давно хотела поговорить с тобой, – сказала Ингрун. – Но все не было случая. Дай мне руку, принцесса.
Я собралась протянуть руку, но Эрнан остановил меня.
– Нет. Не прикасайся к ней. Ты обещала. Только поговорить.
Ингрун засмеялась, тряхнула длинными волосами, и волосы взвились, словно их подхватила волна.
– Ты боишься, что через нее я узнаю твои тайны? Ты так и не повзрослел, Нарин. Если я захочу, то узнаю все напрямую, от тебя. Не думай, что сможешь помешать, – она улыбалась. – У тебя не хватит сил противостоять мне.
– Просто поговорить, – сказал он.
– Хорошо. Я держу слово. Тогда отойди и подожди вон там, – она указала на камни у скалы. – Не волнуйся, я не утащу ее на дно.
Я видела, ему нужно было решиться. Даже Ингрун он не доверял полностью.
Я многого не знаю о нем.
Но все же Эрнан послушался. Ушел, сел на песок, поднял камешек, сжал в ладони.
– Ты боишься меня? – спросила Ингрун.
– Немного.
– Это правильно. Людям свойственно бояться того, что они не понимают. Но вы не понимаете даже свои собственные возможности. Боитесь, поэтому не умеете пользоваться. Что ты знаешь о своем брате?
– О Хаддине?
Признаться, я ожидала совсем не этого. Я думала, она хочет рассказать мне об Эрнане. Или все это как-то связано?
– О Хаддине, – согласилась она, в ее глазах сияли крошечные искорки, словно звезды отражались в воде. – Ты знала, что Хаддин родился мертвым?
– Что?
– Не знала? Ты никогда не думала, почему он был таким? Жестоким, бездушным чудовищем? Ненасытным? Почему он убил Оуэна? Почему твой отец не хотел, чтобы Хаддин был наследником, но ничего не мог сделать? Ты знала, что Гаран не племянник тебе?
– Что?
Ингрун засмеялась снова. Знаю, я выгляжу очень глупо сейчас, но…
Я не понимаю.
Все это разом не укладывается в голове.
– Ты не знала, – сказала Ингрун. – Значит, предстоит долгий разговор. Присядь, так будет удобней.
Она опустилась на мокрый песок рядом со мной. Мне не оставалось ничего, как только последовать ее примеру.
– Твой отец, Майлог, очень любил твою мать. Не знаю, любила ли она его, для Энит это прежде всего был вопрос долга. Она хотела быть хорошей женой. Но проблема была в том, что Энит не могла родить ему детей. Раз за разом она беременела, но родить не могла. Хаддин был пятым, и Энит совсем отчаялась, она отходила почти полный срок и была уверена, что хоть теперь все закончится хорошо. Но не вышло. Она принесла ребенка ко мне, она уверяла, что он закричал при рождении, что он был жив, умоляла спасти его. Возможно, ей даже показалось, что это правда. Но я видела, что ребенок был мертв с самого начала, уже поздно. Энит плакала. Она была очень слаба, едва стояла на ногах, роды были тяжелыми. Я даже не представляю, как она смогла добраться до берега с ребенком на руках, как нашла в себе силы. Она предлагала отдать все, что угодно, если я спасу его. Сделать все что угодно. Говорила, что если я не помогу, она умрет сама, не вынесет этого. И мне стало жаль ее. Я обещала помочь. Но взамен она обещала, что третьего своего сына отдаст Морю. Думаю, в тот момент она была уверена, что и второго не родит, что это пустое обещание. Однако слово было дано. Она безумно хотела принести Майлогу наследника.
– Третьего? – у меня все странно сжималось внутри. – Но третьей родилась я? Ведь так?
– Да, – Ингрун улыбнулась. – Нам нужен был мальчик, а не девочка. Но после рождения Оуэна твоя мать ужасно боялась. Она начала избегать твоего отца, пить специальные травы, чтобы не забеременеть вновь. Она не хотела никого отдавать. Думаю, все это и послужило причиной ее смерти. Не знаю подробностей, они никогда не интересовали меня. Но Хаддин вернулся к жизни. Я предупреждала Энит, что он станет чудовищем, но она не верила мне. Ей было все равно, она была слепа, как и любая мать, хотела вернуть сына любой ценой. Казалось, это возможно. Ребенком Хаддин был почти обычным, это не проявляется сразу. Но чем старше он становился, тем сильнее разрушалась его душа. Ты должна была видеть, как он меняется. Должна понимать.
Ингрун внимательно смотрела на меня.
Да, я видела, каким был Хаддин. Я почти боялась его. Он и ребенком был своеволен и жесток, а когда вырос… А еще труслив. Я помню его безумные глаза, помню, как он орал на меня. А когда Эрнан подошел к крепости, Хаддин пытался затащить меня в Небесный Чертог, едва ли не сам хотел убить меня, лишь бы я не досталась Эрнану. Он надеялся, моя смерть сможет его защитить. А может, надеялся продать меня подороже, выкупить свою жизнь. Сначала он боялся отца, а потом Маргед. Удивительно, но ей удавалось справляться с ним, рядом с ней Хаддин вел себя тише, по крайней мере так казалось со стороны. Возможно, Маргед что-то знала…
Я понимала, к чему клонит Ингрун, но не могла даже думать об этом.
Эрнан сказал, что тоже был там. Но ведь он совсем не такой! Нет!
…не проявляется сразу…
– Твой отец, думаю, все знал. По крайней мере, он хотел сделать наследником младшего сына, Оуэна. Ты знаешь, что Оуэна убил Хаддин?
Я неуверенно кивнула.
– О, так ты сомневаешься? – Ингрун удивилась, мне кажется, это позабавило ее. – Не сомневайся. Я видела, как это было. Это и многое другое, что, возможно, скрывали от тебя. Видела глазами Эрнана. Я могу читать воспоминания. Когда я спасла его, он позволил мне увидеть все его глазами, он так хотел доказать свою невиновность. Теперь он пытается закрываться, – она усмехнулась. – Пусть пытается. Ты знаешь, что Хаддин питал к тебе совсем не братские чувства? Особенно после того, как застал вас с Эрнаном спящими в саду. Он хотел тебя. Ты была ребенком и, возможно, еще не правильно оценивала какие-то знаки и слова с его стороны. Но Эрнан и Оуэн оценивали правильно, они оба пытались защитить тебя. Оуэн собирался все рассказать отцу. Тогда Хаддин схватил Оуэна и заставил Эрнана стрелять в него, угрожая расправиться с тобой. «Стреляй, или уже сегодня ночью я покажу сестричке, на что я способен! Ей понравится!» И Эрнан выстрелил.
– Поверх головы, – шепнула я.
«Я стрелял в Оуэна, но стрелял поверх головы. Две стрелы поверх головы, в дерево. Его убил не я».
Это не укладывалось в голове.
– Да, поверх головы, – сказала Ингрун. – Потом Эрнан сказал, что очень жалеет, что не всадил первую же стрелу Хаддину в лоб. Испугался. Не смог убить человека, даже такого, как Хаддин. Это не так просто в первый раз. И пожалел. Потому что Хаддин вытащил стрелы из дерева и воткнул Оуэну в глаза. Оуэн пытался бороться, но не смог справиться. Хаддин почти совсем не чувствовал боли, не чувствовал усталости, вообще ничего. Он был плохим воином, потому что не мог сосредоточиться на чем-то одном, да и страх захлестывал все. Но силы у Хаддина было много. А что было дальше, ты знаешь.
– Отец знал…
– Думаю, да. Сложно было не догадаться.
И предпочел обвинить мальчика-пленника, а не собственного сына. Обвинить Хаддина значило бы – лишиться наследника совсем. Да и признать перед всеми, что твой сын способен на такое… И даже оружейник Уаткин умер не просто так.
Невозможно…
Хаддин изменился потом, стал таким тихим-тихим. Думаю, отец нашел способ надавить на него. Запугать.
«Ты просто глупая девочка, – говорил Хаддин. – Ты очень красивая и очень глупая девочка, не понимаешь, из-за чего мужчины могут убивать друг друга. Это все из-за тебя! Потому что ты ведешь себя так, как не подобает вести приличной девочке».
Из-за меня. На самом деле.
Если бы Эрнан выстрелил в Хаддина, все могло бы сложиться иначе. Страшно думать об этом, но я предпочла бы, чтобы в живых остался другой брат.
Ингрун вдруг отвернулась, мне показалось, на ее щеке сверкнула слеза.
– Я не могу осуждать тебя за то, что ты ранила Исара, – сказала она. – Ты защищала человека, который тебе дорог. Я понимаю. Я не питаю к тебе добрых чувств, но и винить не могу. Я знаю, как это бывает. Однажды такое было и со мной…
Ингрун замолчала, потом вздохнула, повернулась ко мне.
– Я не хочу говорить об этом. Просто хочу, чтобы ты знала – я не виню тебя. Иногда, проявив слабость, мы становимся причиной других, еще больших жертв, – Ингрун качнула головой. – Ты знаешь, что у Хаддина не могло быть детей?
– Нет.
Я просто глупая девочка. Я не знала ничего.
– Хаддин был мертв, – сказала Ингрун. – И это зашло слишком далеко. Мертвое не может породить жизнь. Его первая жена, Ллейшон, не могла родить ему детей не потому, что с ней было что-то не так. А потому, что было не так с Хаддином. Гаран не его сын.
– А чей?
– Не могу сказать наверняка. Думаю, Гаран твой брат. Вряд ли Майлог допустил бы, чтобы Маргед родила от кого-то постороннего. Он знал правду. Твой брат – наследник, так или иначе, это было бы наилучшим решением. Если бы Майлог прожил дольше, возможно, Хаддин вообще не стал бы королем. Третий сын. Возможно, Майлог отказывался жениться второй раз, опасаясь, что мы потребуем его третьего сына себе. А так все знают, что это сын Хаддина.