— Ну как вам? — подмигнув, осведомился он. — Водки уже выпили?
— А надо? — удивился Алекс.
Жека только руками всплеснул:
— Ну кто же ходит на демонстрации, не подготовившись?! Нате, приобщайтесь!
Вытащив из внутреннего кармана небольшую охотничью фляжку, он протянул ее Алексу.
— За мир во всем мире! — провозгласил тот тост и передал сосуд Бобби.
После приобщения всем сразу стало жарко и весело.
— Жека, ты профессиональный фотограф? — спросил Алекс.
— Да я заслуженный! — начал бить себя кулаком в грудь Пряницкий. — Я на таких конкурсах побеждал — смерть мухам! А что?
— Моему другу надо помочь, — сказал Алекс, выталкивая вперед себя смущенного Бобби. — Он студенческий билет потерял, и ему нужна новая фотография.
— Ну так пусть сделает!
— Я уже пять раз делал, — горестно вздохнул Бобби. — Только их не принимают. В канцелярии говорят, что у меня ушей нет.
— Как это нет ушей?! — не понял Жека.
Бобби вытащил из кармана пачку фотографий, изготовленных в фотоателье.
С карточек на зрителя смотрела суровая рожа: угрюмый взгляд исподлобья, короткая стрижка и пухлые щеки, которые напрочь загораживали собой уши.
— Ну-ка повернись ко мне лицом! — скомандовал Жека.
Вздохнув, Бобби повиновался.
Действительно, ушки у него были маленькие и весьма плотно прижатые к башке.
— Я не знаю, что делать! — жалостливо проговорил он. — Мне срочно нужны документы.
— Ничего, Пьер Безухов, что-нибудь придумаем! — обнадежил его Жека. — Алекс, вы ведь с Марикой едете к Лене на дачу? Ну так возьмите с собой Бобика. А там на месте разберемся.
— Тише, не кричи! — одернул ему Алекс. — Не надо, чтобы все знали, что я и Марика вместе…
Но Жека только отмахнулся.
— Ой, да об этом все уже знают! Ты что думаешь, люди-то дураки?
Приподнявшись на цыпочки, он разглядел среди студентов Федотову и Седых. Они тоже смотрели в их сторону и о чем-то шептались.
«Ой, конспираторы хреновы!» — усмехнулся про себя Жека.
Когда-то, еще на первом курсе, он был до полусмерти влюблен в Марику. Но она считала его «маленьким» и «слишком озабоченным». Впрочем, Жека не особо унывал. У них были слишком разные представления о настоящей любви: Марика мечтала о серьезных страстях, как у Ромео и Джульетты, а Жека хотел много шума из ничего.
Дружить с Седых было гораздо приятнее: ей можно было хвастаться своими победами, дразнить ее, ссориться с ней и при этом не вносить в их отношения никому не нужных эмоций.
Нельзя сказать, чтобы Жека совсем уж не ревновал Марику к Алексу. Ревновал. Но только и Алекс ему настолько нравился, что порой Пряницкому хотелось поревновать и его.
«Как хорошо, что друзей у человека может быть много, — подумал Жека. — А то бы я просто разорвался под влиянием чувств».
— Всем приготовиться! — зычным голосом заорал Миша. — Выходим! Знамя! Знамя вперед!
Анжелика никогда раньше не была на демонстрации. «Мала еще!» — говорили ей родители. Но в этот день свершилось чудо.
Отец разбудил ее еще до света:
— Пойдешь с папкой на Красную площадь?
От восторга Анжелика была готова летать по квартире, как истребитель. Демонстрация — это же ого-го что такое!
— Тогда живо собирайся, пока мама спит! — велел ей отец. — Одна нога здесь, другая там!
Анжелика помчалась в ванную и, найдя мамину косметичку, принялась торопливо краситься: несколько штрихов карандаша на брови, на веки — вазелин «Норка», на губы — фиолетовую помаду «Дзинтарс».
На всякий случай она решила, что заранее выскочит из дома и подождет папу около подъезда. Наверняка они будут опаздывать и он не погонит ее домой смывать макияж.
— Завтракать будешь? — спросил папа из кухни.
— Я уже поела! — соврала Анжелика.
Одеться было минутным делом. Бросив прощальный взгляд в зеркало, она нашла себя совершенно неотразимой.
«А вдруг меня на камеру снимут! — с замиранием сердца подумала Анжелика. — Меня же тогда вся школа увидит!»
— Пап, я на улицу, а то здесь жарко! — крикнула она и, подхватив пальто, ринулась на лестничную площадку.
Вот тут-то ее и подстерегало неожиданное препятствие в лице бабушки.
Бабушка была послана на этот свет, чтобы карать Анжелику за грехи. Она была уверена, что лучше всех знает, как воспитывать внучку, и усиленно претворяла свои теории в жизнь: поила ее ненавистным кипяченым молоком, заставляла стричь ногти и ходила «заступаться» за нее во время ссор с дворовыми ребятами.
— Ты куда это собралась такая чумазая? — загремела бабушка.
Анжелика попыталась было обойти ее с фланга, но это было не так-то просто: бабушкина вместительная туша занимала большую часть лестницы.
— Мы с папой уезжаем, — объяснила Анжелика. — Нам некогда. Пока!
Но бабушка не собиралась сдаваться.
— Как это «пока»?! А завтракать кто будет? Я сегодня ни свет ни заря встала, чтобы вам пирожков напечь. Ну-ка, марш домой!
— Ну нам на демонстрацию надо!
Лучше бы Анжелика этого не говорила. Услышав слов «демонстрация», бабушка схватилась за сердце:
— С ума сошли? Ребенка? В такую даль брать?
Бабушка ужасно боялась демонстраций. Она ходила на похороны Сталина и видела, как там кого-то задавили насмерть. Но объяснить ей, что похороны и День седьмого ноября — это не одно и то же, было невозможным.
— Я жизнь прожила! — авторитетно сказала бабушка. — Мне все и без вас известно.
— Ну что тебе может быть известно? — чуть не плача, воскликнула Анжелика. — Ты же до сих пор электричества боишься и не знаешь, как телевизор включать!
— Я и сама до этой гангрены не дотрагиваюсь и вам не советую! Мне Меланья Никитишна с третьего этажа рассказывала, что от телевизора давление поднимается.
— Бабушка! — взмолилась Анжелика.
В это время входная дверь хлопнула и на лестничную площадку вышел папа.
— Здрасьте! — поприветствовал он тещу. — А что это у вас в сумке? Пирожки?
Бабушка знала, что зять обожает ее стряпню, и под наплывом чувств потеряла бдительность. Воспользовавшись этим, Анжелика поднырнула под ее руку.
— Вернись немедленно! — прогрохотал бабушкин голос. Но было уже поздно.
Выскочив из подъезда, Анжелика спряталась за лавочку. Впрочем, ее страхи оказались напрасными. Через пять минут на улице появился папа с пакетом пирожков в руках.
— На, чудо, держи! — сказал он весело. — Бабушка отпустила тебя под мое честное слово.
Анжелика цапнула пирожок.
— Вечно она ко мне как к маленькой относится!
— А ты что думаешь, раз губы накрасила, так уже и большая?
— Это чтоб не обветривались, — угрюмо объяснила она.
Блин! Когда надо, папа не замечал, что у него один носок синий, а другой коричневый, а когда не надо — так становился наблюдательным, как Чингачгук!
Над улицами Москвы колыхались сотни знамен, портретов вождей и транспарантов. Из тысяч глоток неслось мощное «ура».
Миша был горд, как полководец на параде: Дядя Сэм, без сомнения, был самым красочным агитсредством из всех. Особой пикантности ему добавляло то, что платформу с «поджигателем войны» толкали сами американцы. Об этом, правда, мало кто знал, но Мише все равно было приятно. Если начальство спросит, то он расскажет про этот символический жест: простые американские студенты пришли на демонстрацию, чтобы лично выразить протест против политики империализма США.
— Ну как, справляетесь? — спросил у них Миша.
Но и Алекс, и Бобби, и другие ребята настолько прониклись всеобщим энтузиазмом, что и думать забыли про усталость (хотя толкать платформу вручную было довольно нелегко).
— Знаешь, на что это похоже? — прокричал Алекс, стараясь перекрыть всеобщий рев толпы. — На бразильский карнавал!
Миша хотел было объяснить ему, что День седьмого ноября не имеет ничего общего с буржуазными праздниками порока, но тут к нему подошел знакомый парень из параллельной группы.
— А можно я дочку посажу на платформу? — спросил он. — А то она устала — едва ногами перебирает.
Миша оглянулся на ребенка: прелестное семилетнее существо со связкой шариков в кулачке смотрело на него разнесчастными глазами.
— Да сажай, конечно, — разрешил он великодушно.
Тем временем колонна дошла до своей главной цели — Красной площади. Платформа с Дядей Сэмом загремела по брусчатке. Все стали вытягивать шеи, чтобы разглядеть стоящих на трибуне Мавзолея правителей.
— Слава Коммунистической партии Советского Союза! — неслось из динамиков. — Слава великому трудовому народу! Ура!
— Ура! — заорали студенты.
— Ура! — из солидарности подхватили американцы.
— Ура! — запищала девочка на платформе.
И тут случилась катастрофа — связка воздушных шаров выскользнула из ее рук, поплыла вверх и зацепилась за революционные штыки. Два шара оказались сзади буржуинского тела, обращенного к ГУМу, а три других — два круглых красных и синяя сосиска приклеились спереди живота. Композиция наконец-то приобрела законченный вид.
Это была Красная площадь, по телевидению шел прямой эфир, и полмира сейчас смотрело на треклятого «поджигателя».
Миша чуть в обморок не шмякнулся от ужаса. Вскочив на платформу, он попытался было сорвать шары, но они висели слишком высоко. Платформа, успевшая к тому времени доехать до Мавзолея, сразу же остановилась: толкать ее по брусчатке вместе с дополнительным весом было невозможно.
Теперь на Дядю Сэма смотрели уже все.
— Дайте сюда что-нибудь длинное! — рявкнул Миша.
Алекс выхватил у какой-то девушки флаг.
— Это сойдет?
— Сойдет, сойдет!
И под громкий хохот окружающих Степанов с остервенением принялся лупить красным знаменем по «фаллосу» Дяди Сэма.
В конце концов шарики улетели в небо, Миша спрыгнул с платформы, и ее поспешно вытолкали с Красной площади.
— Надеюсь, ты ничего не снимал? — спросил у Жеки бледный от переживаний Степанов.
Пряницкий прижал руки к груди:
— Да я про фотик и думать забыл!