— Мы с тобой сверхчеловечишки, — дрогнувшим голосом сказала она. — Мелкие, но очень самоуверенные.
ГЛАВА 19. НЕ НАШ ПАЦИЕНТ
ГЛАВА 19
Беда обрушилась на Валентина Алексеевича Капустина совершенно с неожиданной стороны: его дочь Анжелика влюбилась в американца! Он не знал, в какой момент больше испугался: когда потерял ребенка в толпе на демонстрации или когда увидел его в компании с Алексом Уилльямсом. Валентин Алексеевич считал себя очень успешным человеком: у него было все — престижная работа на телевидении, загранкомандировки, семья, дача, доверие партии… И все это могло рухнуть в один момент: стоило кому-нибудь из недоброжелателей припомнить ему этого чертова американца. А врагов у товарища Капустина было предостаточно: на телевидении испокон веков действовали волчьи законы — ты кого-нибудь не сожрешь, так тебя сожрут. Валентин Алексеевич спинным мозгом чувствовал, что завистники из новостной редакции вцепятся в эту историю и раздуют ее до небес. А там все посыплется как карточный домик: сначала пропесочат на планерке, потом на партсобрании, потом лишат должности. Поначалу, когда Анжелика только-только вернулась домой, Валентин Алексеевич даже боялся с ней заговаривать. Боялся удостовериться в своих худших опасениях. На переговоры пошла Ольга, жена. Капустин мерил шагами кухню, курил одну сигарету за другой. Руки дрожали, нервы гудели как электрические провода. Наконец Ольга появилась на пороге. — Говорит, что любит его! — всхлипнула она. — Я у нее в кармане вон чего нашла! Это был небольшой серебряный медальон сердечком. — Alex, — прочитал Капустин надпись под крышечкой. — Он уже подарки ей дарит? — Ну а что, сам не видишь, что ли?! Бешенство захлестнуло Валентина Алексеевича. Ничего не соображая, он кинулся к комнате дочери, затряс бешено ручку двери. — Открывай немедленно! — Оставьте меня в покое! — Я вот тебе сейчас дам! Дверь распахнулась. Анжелика — страшненькая, зареванная — скрестила руки на груди. — Ну дай! Дай! Только пальцем меня тронь, и я весь дом спалю! — О, господи! — только и смог простонать Валентин Алексеевич. Что делать с дочерью-подростком, он не представлял. Посадить под замок? Увезти к сестре в Запорожье? Выхода из ситуации не было. — Что у тебя было с этим американцем? — как можно спокойней произнес он. — Все! — нахально ответила Анжелика. — А будете мне чинить препятствия, я объявлю голодовку! И хлопнула дверью, мерзавка. На следующий день Ольга еще раз поговорила с ней и попыталась объяснить непутевому чаду, что первая любовь всегда кончается плачевно и что из-за нее может пострадать папина работа. Но Анжелика только демонически улыбалась в ответ. Она приходила из школы гораздо позже обычного, на все расспросы отвечала молчанием. Запреты, угрозы, обещания выпороть как сидорову козу — ничего не действовало. Нужно было принимать решение. Никогда ранее капустинские материалы против Америки не звенели таким праведным гневом, никогда он не был так искренен в осуждении империалистической политики США… Но что толку? Обличай, не обличай, а растлитель малолетних Уилльямс все равно будет таскаться за его дочерью. И никому не пожалуешься, ибо делу тут же придадут огласку, а это кончится одним — крахом.
В тот день Валентин Алексеевич почувствовал себя плохо и отпросился с работы. Голова трещала, все мысли крутились вокруг одного и того же. Он открыл дверь своим ключом, положил портфель на тумбочку. Анжелика с кем-то разговаривала по телефону. — ...ну да, он такой гладенький на ощупь, — взволнованно говорила она. — Я его положила в ладонь, а он весь так вздрогнул и задергался. А потом я его придавила чуть-чуть, и он... — Увидев отца, Анжелика кинула трубку и поспешно скрылась в своей комнате. «Значит, американец уже совратил ее!» — в ужасе подумал Валентин Алексеевич. Он не мог себе этого представить. Это каким же негодяем надо быть, чтобы пристать к четырнадцатилетней девчонке? Впрочем, ему-то что? Он уедет в свою Америку и в ус себе дуть не будет. Валентин Алексеевич хотел было наброситься на дочь, отлупить ее по щекам, но потом остановил себя на полдороги. Анжелика еще ребенок: она просто не понимает, что делает. В любом случае о добрачных отношениях с мужчинами с ней должна говорить мать. А долг отца — защищать семью. Он прошел к своему рабочему столу, вынул чистый лист бумаги и торопливым неразборчивым почерком написал: «В Комитет государственной безопасности СССР». А дальше — с подробностями — все, что ему было известно: и про скандал в школе, и о непринятии должных мер институтской комсомольской организацией, и о развратном поведении в отношении несовершеннолетних, и прочая, прочая, прочая… — Вот пусть им теперь компетентные органы занимаются! — с черным злорадством подумал Валентин Алексеевич, опуская письмо в почтовый ящик. Дело было сделано.
За ужином он пристально следил за дочерью, пытаясь отыскать в ее лице признаки нравственного падения. — Ну что ты уставился? — наконец не выдержала Анжелика. — Подумаешь, прыщ на носу вскочил! У тебя у самого в детстве такие были. Не сумев совладать с собой, Валентин Алексеевич бросил ложку на стол. — Мне все известно! Я слышал, как ты сегодня разговаривала по телефону! Анжелика заметно побледнела: — Ну и что? Подумаешь! Мать поспешно положила ей руку на плечо. — Валя, ну что ты кричишь на ребенка? — А ты считаешь, что мне не из-за чего кричать? Моя собственная дочь… Рассказывай немедленно, как это произошло! Анжелика закрыла лицо ладонями: — Ну я не знаю как! Я нечаянно! Я вытащила меченосца из аквариума... Мне просто хотелось потрогать его… А он взял и раздавился! Валентин Алексеевич буквально прирос к месту. — А как же твой американец?! — Да я его с тех пор ни разу не видела! — А до этого?! — хором воскликнули родители. — Ну, до этого в школе… На заседании нашего клуба…
Марика вышла из ромашковой ванной, намазалась кремом, завернулась в махровый халат… А на столе на тарелочке ее уже поджидали первые в этом году мандарины. Вку-у-усно! Что еще у нее было? С сестрой они были в странных отношениях полуссоры. Марика заявила, что, несмотря ни на что, она будет приводить Алекса к себе. Они запирались в ее комнате, включали телевизор и исчезали в своей маленькой личной вселенной. Света несколько раз ругалась с Марикой, но своего так и не добилась. — А если бы я запретила тебе общаться с Антоном? — огрызалась младшая сестра. Такие заявления приводили Свету в полное недоумение. — Ну ты сравнила! Антон же наш, русский! — Тебя не учили в школе, что быть шовинисткой стыдно? Света только за голову хваталась. Она и Марика все больше и больше отдалялись друг от друга. Уже не было ни ночных посиделок на кухне, ни задушевных разговоров, ни совместных походов по общим знакомым. Теперь Света даже не защищала сестру от нападок бабы Фисы. Они как бы существовали в двух параллельных мирах, которые едва соприкасались друг с другом: Марикин мир вращался вокруг Алекса, а Светин, как обычно, — вокруг солнца. Еще у Марики была счастливая подруга Лена. Выяснилось, что балбес-Мишка даже не догадывался о том, что она беременна. — Я реву, а он меня замуж зовет, представляешь? — замирая от восторга, рассказывала Лена. — Ох, я так его люблю! А ты любишь своего Алекса? В ответ Марика только пожимала плечами. Она так и не научилась обсуждать свои чувства. Если это и была любовь, то какая-та странная. Она носила ее, как тяжелую золотую корону: в ней было неудобно, она натирала лоб, но в ней она чувствовала себя королевой. — Я часто думаю о вас с Алексом, — говорила Лена. — Понятное дело, что вам гораздо труднее, чем нам с Мишей: нас-то все поздравляют, родители никак не нарадуются, что у нас все так замечательно сложилось… Но я все равно в вас верю! Вы как-нибудь справитесь. — А Степанов что говорит? — выспрашивала Марика. — Он же вроде терпеть Алекса не может. — Кто тебе сказал? Миша нормально к нему относится! Он просто очень осторожный и потому боится, что все может… ну, ты понимаешь… Марика понимала. «Я тоже боюсь своего будущего, — думала она. — А это бывает только в двух случаях: либо когда твое настоящее ужасно, либо когда оно восхитительно». — Эй ты, оглашенная! Тебя к телефону! — прокричала ей баба Фиса. Скинув корочки от мандарина в мусорное ведро, Марика выбралась в полутемную прихожую. — Алло! — Марика Андреевна? Лейтенант Воробейкин беспокоит. Толчок в груди. Один. Другой. «Какой лейтенант? Откуда?» — Слушаю вас. — Нам нужна ваша помощь. Вы не могли бы подойти к нам? — Куда «к вам»? — едва слышно произнесла Марика. — На площадь Дзержинского. КГБ! Вот и свершилось… Марика чего-то говорила, с чем-то соглашалась, что-то записывала карандашом на полях телефонной книги. Ее вызывали на Лубянку. Побеседовать. Черт, черт, черт!!! До сих пор государство не замечало преступления Марики: все ее проблемы сводились к конфликту со Светой и бабой Фисой. Но теперь огромная каменная гора зашевелилась. Повесив трубку, Марика вернулась к себе. Села, уронив на колени трясущиеся руки. Однажды ей уже было так страшно: тогда, в посольстве, когда Алекс и Мэри Лу разыграли ее. Но сейчас речь шла отнюдь не о розыгрыше. Кто-то настучал на них с Алексом. Кто? Соседи? Кто-то из института? Капли воды скатывались с мокрых волос за шиворот. Эх, товарищ лейтенант! Девушка только что вышла из ромашковой ванны, намазалась кремом… А вы ее на Лубянку приглашаете.
Дубовая дверь. «КГБ СССР. Прием граждан круглосуточно», — написано на черной с золотом табличке. Звонок не работал и под табличкой висело начертанное от руки объявление: «Стучите!» Весьма красноречиво. Марика вошла в здание Государственного комитета безопасности, как в недобрый языческий храм. В голове метались испуганные мысли: «Зачем меня вызвали? Чего они хотят?» Почему-то очень явственно представлялось, что сейчас ее швырнут к стене, скрутят руки за спиной, потащат на допрос… И она пропадет без вести в этих страшных коридорах. Не виновата ни в чем? А кого это волнует? И когда это кого-то волновало? Как и полагалось, Марику встретили, выписали ей пропуск, повели куда-то. Ее предки, волжские крестьяне, с таким же чувством шли на подворье к барину. Зачем позвали? Пороть? Или по какой другой надобности? Марика боялась своего государства. Даже если то просто посмотрело в ее сторону. Кабинет с портретом Дзержинского под потолком. Стол. Потертые стулья. — Присаживайтесь, — велел ей сопровождающий. Он был настолько серьезен, будто и вправду отправлял какой-то религиозный обряд. Через минуту в комнату вошел молодой человек. — Марика Андреевна? Я лейтенант Воробейкин. Она сдержанно пожала протянутую ей ладонь. У лейтенанта были большие сильные руки. На безымянном пальце — обручальное кольцо. Неужели у таких людей еще и жены бывают? Хотя почему нет? Ведь это для Марики лейтенант Воробейкин власть, а для жены, может быть, вполне домашний и уютный человек. — Мы знаем, что вы честная девушка, — приступил он к делу. — И вы не откажетесь н