– Мне муж сказал, что твоя подруга вышла замуж за старика Сокпо, энто взаправду? – спросила у Подыль мама Джули однажды после того, как они вышли из прачечной.
– Да, верно. А ты тож его знаешь?
– Еще б! Такого-то прохвоста… он здесь жил, пока его отсюда не прогнали.
Мама Джули рассказала, что мало того, что он был ленивым, так еще играл, пил и буянил, поэтому его и выгнали. Значит, поэтому Тхэван игнорировал его, а Чэсон, когда они прощались, пожелал ему не делать ничего дурного. Подыль хоть и волновалась, но поехать к Сонхве не могла. Они жили недалеко, но было сложно выкроить время, так как на неделе она работала в прачечной, а по воскресеньям Тхэван бывал дома. Как ни крути, возможно, дело было не во времени, а в том, что ей просто не хотелось. Ее собственная жизнь была полна забот.
Приезжие
Прошло больше трех месяцев с момента приезда на Гавайи. Подыль собирала листья салата к ужину на огороде. А еще капусту, перец, баклажаны, лук… Каждый раз она удивлялась, что здесь круглогодично растет зелень, которой она питалась в Чосоне. Подыль подняла голову к горячему солнцу и посмотрела на небо. Хребет горы Коолау окутывали облака. Даже во время проливных дождей дарящие прохладу облака, казалось, не собирались покидать своего горного приюта. Пожив здесь, она начала понимать, почему работающие в полях мужчины выглядят хуже и старше своих лет. На сахарных плантациях всегда палит жаркое солнце.
– Доча, иди в тенек! – сказал старик Со, сидя в тени папайи.
Стул, стоящий в тени дерева, был местом, специально отведенным для свекра. Девушка вырвала еще несколько луковичек, положила их в корзину и подошла к старику Со. Вмиг стало прохладно. Когда Подыль начала работать в прачечной, она завела со свекром тяжелый для нее разговор:
– Я хотела б отправить заработанные со стирки деньги своей семье. Можно?
На это старик Со искренне ответил:
– Дочери – тоже дети, поэтому поступай так, как решила!
Получив первую зарплату, Подыль захотела впервые накрыть стол для свекра на собственноручно заработанные деньги. Говоря, что это угощение для свекра, Подыль пожарила очень острую свинину, потому что Тхэвану нравилось острое. Она с радостью смотрела на мужа, который, обливаясь потом, ел ее блюдо с большим аппетитом. После этого девушка, получив зарплату, стала брать немного своих денег и покупать на них продукты. И хотя ее не заставляли это делать, ведь никто даже об этом не знал, для Подыль такой поступок был маленькой радостью.
Девушка постепенно привыкала к жизни в лагере «Сэвен». Она свыклась и с погодой, и стирка уже не казалась в новинку. Однако смириться с сохранявшейся дистанцией с Тхэваном она не могла. Муж вел себя как прежде. Возможно, он перешел с формального общения с ней на фамильярное из-за упреков окружающих, которые говорили, что они до сих пор ведут себя старомодно, а совсем не потому, что они сблизились. Во время первой встречи в здании миграционной службы казалось, что даже легкое соприкосновение рукавами делало их ближе, но сейчас, даже когда они говорили расслабленно или занимались любовью, между супругами все равно чувствовалась дистанция.
Но и чувства Подыль к Тхэвану не изменились. В ее воспоминаниях брак родителей тоже не отличался нежностью. Напротив, даже в супружестве ее мать и отец следовали янбанскому укладу жизни, по которому считалось неприличным мужчине и женщине находиться вдвоем в одном помещении, поэтому обращались они друг к другу словно к гостям. По мере своего взросления Подыль наблюдала, что и отношения в других супружеских парах тоже не сильно отличаются от того, что было у родителей. Однако самой девушке хотелось, чтобы ее отношения с мужем были полны нежных взглядов и любви.
«А в самом деле, чем же Тхэван хорош? Разве отправил учиться? Помог семье? Да он и не землевладелец вовсе! И тоды почём любить мужчину, который отдал свое сердце другой?» – сколько ни задавала себе Подыль эти вопросы, разобраться ей было сложно.
Лицо Тхэвана запало ей в душу еще на фотографии в Чосоне. Приехав на Гавайи и увидев, что он мало отличается от своего изображения на картинке, Подыль прониклась к нему еще больше. А узнав о том, что Тхэван влюблен, она полюбила его до боли в груди.
– Не велика беда! Долой ее надо! – казалось, она слышит голос Хончжу.
Подыль зареклась пытаться завоевать сердце Тхэвана и хотела пересилить свое упорство, но продлилось это недолго. Существование другой – Тари – не давало ей покоя. Ей очень хотелось узнать, кем была эта девушка, как они познакомились с Тхэваном и как расстались. Но спросить у мужа она не могла. Ей казалось, что стоит этому имени прозвучать, как расстояние между ней и Тхэваном никогда больше не сократится. Расспрашивать о ней старика Со было неудобно. Но вместо этого Подыль могла узнать у свекра о прошлом их семьи.
С тех пор как тело начало приносить все больше неудобств, старик Со стал чаще вспоминать былые времена, поэтому ничто не вдохновляло его так сильно, как рассказы об ушедшей жизни. Погруженный в свои истории свекор из обычно неестественного в речи и действиях человека, который лишь ожидает смертного часа, превращался в храбреца, ведущего за собой семью к жизни на новой земле.
Во второй декаде марта 1905 года Со Кичхун в немалых годах, а именно в сорок шесть лет, поднялся на пароход, следовавший на Гавайи. С ним были жена и два сына. С женой они родили восемь ребятишек, но с ними поехали только двое: четырнадцатилетний Тхэван и двенадцатилетний Тхэсок. Три ребенка умерли от инфекций в младенчестве, три взрослые дочери вышли замуж, и новостей от них не было.
Кичхун родился в Ёнгане провинции Пхёнан и всю жизнь то трудился батраком, то арендовывал чужую землю. Название страны сменили с Чосона на Империю Тэхан, а жизнь бедного народа осталась такой же невеселой и тягостной. Кичхун работал так, что ладони его загрубели, словно пятки, но это лишь увеличивало количество риса, который он брал в долг, поэтому прокормить семью было невозможно. Когда у него отобрали арендованную землю, Кичхун в поисках работы доехал до порта Чэмульпхо, нынешнего Инчхона. Там он узнал про то, что набирают работников для отправки на Гавайи. Казалось, что в тот момент, когда силы к существованию кончились, с небес спустили спасательный канат.
В листовке говорилось, что всего за шесть дней работы в неделю по десять часов в день на американской земле, на Гавайском архипелаге, где круглый год ясно и тепло, платят семнадцать долларов, что по чосонским деньгам было около семидесяти вон. Для Кичхуна, который и семьдесят чон в руках не держал, семьдесят вон казались огромными деньгами. Он мечтал заниматься сельским хозяйством сколько душе угодно, не боясь, что у него отнимут землю. Кичхун сожалел, что работу предлагали не на заливных полях, но ему все же было интересно, насколько на сахарных плантациях сложнее. Услышав, что землевладелец даст всё – и дом, и дрова, и даже лекарства в случае болезни, – Кичхун решил, что переезд туда сделает его вмиг едва ли не богачом. Даже родись он еще раз в Чосоне, о таких условиях он и мечтать не мог. И, кроме того, говорили, что на каждом острове есть школа, где бесплатно учат английскому языку. А значит был шанс отправить детей в школу.
– Я не только смог бы работать и зарабатывать на жизнь, но и отправил бы ребятишек учиться! Это не могло не прельщать! Я всю жизнь был невеждой, зато мои дети смогли бы жить в другом мире, и так я принял решение ехать.
И хотя старик Со запинался, он был полон сил, и глаза его горели. Подыль понимала свекра. Потеряв надежду пойти учиться сама, девушка находила утешение в мечтах о будущем своих еще даже не появившихся на свет детей. Когда у нее будет ребенок, она обязательно отправит его учиться – сделать то, что ей самой не удалось! Подыль твердо решила, что, даже если появится девочка, она отправит ее в университет.
Покинув Чэмульпхо, корабль «Монголия», сделав остановку в порту в Кобе, прибыл в Гонолулу. На борту было более двухсот мигрантов из Чосона. Старые и молодые мужчины, в большинстве своем холостяки, семейных на их фоне было не так много. Очень редко можно было встретить и женщин, путешествовавших с детьми без мужей.
Приехавшие раньше мигранты встречали их, размахивая американским флагом и флагом Великого предела Тхэгыкки[19]. Тогда новоприбывшие проходили карантинный досмотр в миграционной службе, располагавшейся на маленьком острове перед портом. Кичхуна с семьей определили работать в фермерское хозяйство «Ева», неподалеку от Гонолулу. Неженатых работников селили в общежития, а тем, кто приехал с семьей, давали отдельный домик с маленьким садом. Кичхун получил деревянную ветхую лачугу с одной крошечной комнатой и кухонькой. И хотя это совсем не соответствовало ожиданиям свекра, его семья, никогда не имевшая жилья лучше, была довольна и этим. Подыль понимала, что старик имеет в виду. Ведь она сама тоже была разочарована тем, что многое на Гавайях отличалось от рассказов свах. Тем не менее девушка смогла с этим смириться, так как здесь все было куда лучше, чем в Чосоне.
– Поначалу мы все вчетвером работали в полях. Мы ничего не знали, поэтому, кроме пахоты, ничего другого не оставалось. С шести утра и до половины пятого мы все трудились не разгибая спин. На обед выделялось строго полчаса, и этого хватало лишь на то, чтоб наскоро проглотить принесенный из дома перекус. Мужчинам за день платили шестьдесят пять центов, женщинам и детям – пятьдесят. Я всю свою жизнь занимался сельским хозяйством, поэтому кое-как терпел, но городским и тем, кто привык лишь к книгам, приходилось адски тяжко.
Стебли тростника поднимались выше человеческого роста, а листья были настолько прочными и острыми, что ранили не только руки и лицо, но часто разрезали даже плотную рабочую одежду. На ладонях, в которых держали подолгу инструменты, оставались мозоли, а из-за палящих солнечных лучей многие работники падали в обморок. Начальники, которых местные гавайцы прозвали «луна», что значит «сверху», были жестоки. Это прозвище хорошо им подходило: они сидели на лошадях и свысока следили за работниками. Как только кто-то из них начинал халтурить, луна подъезжали к нему и били кнутом, не щадя ни детей, ни женщин.