На концерте в честь праздника Первого марта, зайдя за сцену после своего сольного танца, я была возбуждена выступлением. Мне было недостаточно короткого времени, проведенного на сцене. Мне было безразлично, смотрят на меня или нет, и я стала танцевать, как велит мне тело, размахивая широкими рукавами. Я даже не заметила, как пришла мама.
– Ты совсем разум потеряла? – мама хлестнула меня по щеке.
С удивлением я обнаружила, что дети и учителя изумились еще больше. Я посмотрела на маму. Ее глаза были полны страха и растерянности, будто бы это она получила пощечину. Но у меня не было времени обдумать ее взгляд. Когда я выбежала из зала, мама сказала моим учителям, что из-за учебы я не смогу больше участвовать в концертах. Тогда я думала, что ее пощечина и взгляд были продиктованы эгоизмом, что она хотела, чтобы дочь стала учительницей.
Теперь мне становилось яснее, почему мама была против моих танцев. Она боялась, что, танцуя, я стану шаманкой, как Сонхва. Она держала в секрете и то, что Сонхва – моя настоящая мама, потому что в глазах людей шаманизм был унизительным занятием. Мое существование не было результатом собственного выбора. Никто не спросил, можно ли было меня рожать, можно ли было уезжать, оставив меня здесь, можно ли было меня растить. Это была моя жизнь, но все решали за моей спиной по своему усмотрению, сделав из этого секрет, а позже ударив меня им по затылку. Если все поступают вот так, то почему я не могу делать то, что мне хочется? Мне сделалось вдруг так обидно, что голова стала горячей. Но мне не на кого было закричать, некого обвинить.
Ветер громыхал в окно. Я резко вскочила. Верхушку горы Коко Хед заливали красные лучи солнца. Посмотрев в окно, я увидела, что мама уже работает на гвоздичных полях. Поле в буйном цвету походило на розовый ковер, а отработанная земля, в которую собирались сажать гвоздики для продажи в сезон выпускных, – на ковер цвета охры. Рядом с ними расстелалось зеленое полотно поля с еще не распустившимися цветами. Красиво, как на картинке. Но я вспомнила, как тяжело это дается родителям, и перестала любоваться. Сердце наполнилось жалостью. Все мы были несчастны. Я, мама, отец, брат, тетя Роуз и даже Сонхва… В этом мире не было ничего, о чем бы я не сожалела.
Я накинула на пижаму кардиган и вышла из комнаты. В комнате братьев было тихо. Когда я спустилась вниз, отец на кухне, видимо, готовил завтрак. Я немного поколебалась, думая, предложить ли мне сделать все самой, но в итоге вышла на улицу. Я хотела утешить его тем, что вкусно позавтракаю, вместо того чтобы прогонять его с кухни.
Когда я вышла на улицу, подул сильный холодный ветер. Зима есть зима. Были видны залитое красным светом восходящего солнца море и хаотично бегущие волны. Я запахнула переднюю полу кардигана и направилась к маме. Вырывая сорняки, она обернулась. Ее загорелое дотемна лицо было усеяно веснушками, а волосы с проседью растрепал ветер. Ей был сорок один год, но выглядела она на шестьдесят. На этот образ наложилась картинка восемнадцатилетней Подыль. Когда-то мама была такой же молодой, как я. Перед глазами стало серо.
– Тебе нужно еще поспать, ты чего уже проснулась? – спросила мама, выпалывая тяпкой сорняки.
Ничего не ответив, я села на корточки подле мамы и начала вырывать траву. Пахло цветами. Мне вспомнилось, что она сказала тетям во время вечеринки по случаю новоселья:
– Я бы хотела, чтобы и мне тоже кто-нибудь подарил красивые и ароматные цветочные бусы.
Знала ли мама, что на языке цветов гвоздики означают «любовь»? Выращенные мамой гвоздики, став красивыми душистыми лей, встретят кого-то, поздравят, пожалеют, тепло обняв.
Через некоторое время мама отложила тяпку и села на длинную скамью на ограждении.
– Присядь-ка сюды, – похлопала она рукой на место рядом с собой, и я села подле нее. – Чинчжу, поступай в тот университет, который хочешь. Но я не смогу оплатить ничего, кроме учебы. Мне ведь еще твоих младших братьев надо выучить.
Ее голос был невозмутим.
Я была так удивлена, что какое-то время не могла проронить ни слова. Она перестала переживать за меня из-за беспокойств и сложностей с братом? Теперь ей стало безразлично, что я буду делать?
– Почему же? Почему ты изменила свое решение? – с трудом пробормотала я.
Мама глубоко вздохнула.
– Я не смогла отговорить ребенка отправиться на войну, где он может умереть, так зачем же мне препятствовать тому, кто собирается учиться любимому делу? Я подумала и поняла, что, бегая по двору, ты прелестна, как порхающая бабочка или летящая птичка. И когда ты танцуешь перед другими тоже.
С лица мамы не сходила улыбка, видимо, она вспомнила этот образ. Те минуты, когда я была настоящей Пёрл.
– Спасибо, мама, – произнесла я, чувствуя ком в горле.
– Какие благодарности могут быть между родителями и детьми?! Моя мама желала жить в мире, где не будет японцев, потому отправила меня сюды, я же приехала сюды, чтобы учиться. Теперича, оглядываясь назад, я понимаю, что бросила мать и братьев и приехала так далеко, чтобы жить в новом мире. Потому энто будет жадностью с моей стороны, держи я дочь подле себя. Я была в восторге только оттого, что приехала сюды! Теперича же ты лети еще дале меня в поисках мира своей мечты и стань такой же благородной, как твое имя. Но как бы далеко ты ни зашла, не забывай свой дом! – не спеша проговорила мама.
Ее лицо было спокойным и светлым. Я задушила подступившие слезы и изо всех сил закивала головой. Мама ехала сюда не потому, что ее продали из-за бедности, не для того, чтобы спокойно жить в мире без японцев. Она ехала сюда в поисках мечты, как и я. И пусть она ее не исполнила, но в каждый момент своей жизни старалась делать все, что было в ее силах.
Я вдруг подумала, как горжусь тем, что именно такой человек и есть моя мама. Вслед за этим я неизбежно вспомнила о двух других людях. Я была счастлива, что тетя Роуз была всегда рядом. Я была благодарна и Сонхве за то, что она меня родила. Я была связана со своими тремя матерями, как концы цветочной гирлянды между собой. Где бы я ни оказалась, я была связана с Гавайями и Чосоном. На душе стало горячо, и, как всегда, внезапно хлынул дождь.
– Хорошо, что я не стала поливать цветы! – улыбнулась мама.
Мы не прятались от дождя. Если живешь на Гавайях, такой дождь нужно считать пустяком.
На тревожном море бушевали волны и неумолимо разбивались, налетая на берег. Даже зная о своей участи, волны не останавливались. Я тоже буду жить так. Словно волна – жить, влетая всем телом в мир. Я смогу. Потому что меня всегда тепло встретят лей – дом и мои мамы.
От автора
Я читала книгу о столетней истории корейской диаспоры в США. И мой взгляд привлекла одна фотография. На ней были изображены три девушки в белых корейских одеждах – юбке и кофте из грубой ткани, – каждая из которых держала зонтик, цветы или веер. Они выглядели очень юными. «Невесты по фотографии из одной деревни». Тогда я впервые узнала об этом явлении.
13 января 1903 года в гавайский порт Гонолулу прибыл лайнер RMS Gaelic со 102 корейскими иммигрантами на борту. Только 86 из них (48 мужчин, 16 женщин и 22 ребенка) успешно прошли медосмотр по прибытии и смогли спуститься с судна. Они приехали работать на плантациях сахарного тростника и были первыми иммигрантами в современном значении данного слова, а также эмигрантами, впервые официально признанными правительством Корейской империи.
Они поднимались на корабль в поисках лучшей жизни, но им предстояло работать, подобно рабам, под палящими лучами солнца, сжигающего весь свет, на плантациях с острыми, как лезвие, листьями тростника, под присмотром надзирателей, беспощадно размахивающими кнутами. Вплоть до 1905 года, когда Япония наложила запрет на миграцию, на Гавайи переехало более 7200 мигрантов.
Холостых работников-мужчин было подавляющее большинство, и, чтобы завести семью, они выбирали брак по фотографии. Они отправляли на Родину свою фотографию и так искали себе супругу. Браки по фотографиям заключались с 1910 по 1924 год, когда был принят «Закон о неприятии азиатов», и женихи часто отправляли фотографии своих молодых лет или привирали о профессии и имуществе. Свахи тоже без стеснения рекламировали Гавайи или женихов с большим преувеличением.
Более тысячи женщин стали невестами по фотографии, выбрав такое приключение ради заботы о своей семье, из-за нежелания терпеть господство Японии, желая избавиться от бедности или гнета женской доли или поверив тому, что женщины в тех местах тоже могут учиться. Все они были в основном молодыми, семнадцати – двадцати пяти лет. Те девушки на фотографии, что привлекли мой взор, не выходили у меня из головы даже после того, как я дочитала книгу до конца. Напротив, их образ еще больше волновал мое сердце.
Как эти девушки решились отправиться так далеко в то время, когда даже сходить на базар было сложно? Что заставило их доверить свою судьбу одной фотографии? Откуда в них такая смелость? А какими людьми были их мужья, с которыми они встретились, прибыв на Гавайи? Какова была их жизнь в незнакомом месте? На эти бесконечные вопросы невесты, ожив внутри фотографии и став Подыль, Хончжу и Сонхвой, рассказали мне свою историю.
У приехавших на Гавайи невест по фотографии не было времени погрустить и повздыхать о своих разбившихся мечтах. Им нужно было жить ту жизнь, в которой они оказались. И они, приспосабливаясь к незнакомым местам, создавали семью, растили детей, не меньше мужчин тяжело трудились физически, поднимали хозяйство и с еще большей страстью отдавали всех себя ради независимости своей Родины. Эти женщины были первопроходцами и первооткрывателями.
Сейчас живущие в нашей стране женщины, иммигрировавшие ради брака, находятся в таком же положении. Для них уехать от своей семьи, родного дома и страны тоже было большим приключением. Сложно представить, как им было тяжело по приезде в Корею привыкать к незнакомому языку и новой обстановке. Каждый раз, когда я слышу нехорошие новости, связанные с такими иммигрантками, мне кажется, что я смотрю на тех невест по фотографии сто лет назад, и у меня ноет сердце. Мне бы хотелось, чтобы история Подыль, Хончжу и Сонхвы стала отражением современных нас.