Я ясно видела, как на лбу свекрови выступила испарина. Она обмахивалась краешком горжетки, потом нервно отшвырнула ее:
— Я все равно не могу понять, на что ты надеешься. Мой сын узнает все, что здесь произошло! О том, что ты чуть не угробила Лало! О том, что целую ночь провела неизвестно где с каким-то бродягой! И о том, что ты, мерзавка, посмела поднять на меня руку! Неуважение к матери семейства никак нельзя оставлять безнаказанным. Мать, милая моя, — это святое. Нужно бы это знать. Впрочем… — ведьма скривилась, — откуда тебе знать? Ты, ведь, приблудная. Собственной матери не знала. Так откуда будет уважение к матери?
Удивительно, но меня эта душераздирающая тирада совсем не тронула. Я больше не поддамся на ее провокации. Пусть хоть лопнет! Я только что выпуталась из такой паутины, что настроение мне испортить было довольно непросто.
Я подняла голову, стараясь выглядеть совершенно невозмутимой:
— Я посмела поднять руку? На вас, матушка? Разве не наоборот?
Свекровь посмотрела на меня, как на дуру:
— Разумеется. Кто же еще? У тебя короткая память? — Мегера посмотрела куда-то в сторону: — Анита подтвердит, она все видела своими глазами.
Я проследила ее взгляд. Оказывается, мы были здесь не одни… В темном углу, у зеркала в знакомой раме стояла камеристка этой мегеры. Сухая, вся в мелких морщинках, волосы с проседью. Казалось, что она все время жевала лимон. Ну да… Разумеется… Значит, эту выдру зовут Анитой… Ничего она не видела, потому что ее там не было. Но было ясно, что камеристка подтвердит все, что ей велят…
— Так кому из нас поверит мой сын? Как ты думаешь?
— Будет видно, матушка…
Та расхохоталась:
— Или надеешься, что он посмотрит на тебя и влюбится без памяти? Не льсти себе, деточка. Таких замухрышек в каждом придорожном трактире пригоршни! По медяку за пяток!
— А вы этого боитесь?
Та расхохоталась еще сильнее, чуть не надорвалась:
— Насмешила, милая моя! Мой сын на тебя даже не посмотрит. А посмотрит — не заметит. В тебе нет ни стати, ни породы. На что зариться? Уж здесь я совершенно спокойна.
Мы, наконец, распрощались. Я вырвалась из этой ядовитой духоты, вздохнула полной грудью. Судя по всему, Пилар была права… туалетом не стоит пренебрегать.
Глава 15
Еще никогда обыкновенные сборы не оказывались такой мукой. Не сказать, что я не любила наряды или была совершенно лишена вкуса. Просто привыкла относиться к платью, как к части своего положения, не больше. Я понимала, что всегда должна быть одета сообразно чину. Чтобы не опозорить дом, отца. Но ни разу в своей жизни я не наряжалась, чтобы завлечь мужчину. Никогда! Сама эта мысль казалась мне смешной. А, может, потому, что никто мне не нравился… И я не старалась привлекать к себе внимание. Я с малолетства знала, что пойду за того, за кого прикажут. И весь разговор. Так и вышло…
А вот сестрица Финея лезла из кожи вон. У нее было больше вольностей — с ее мнением считались. Конечно, если вопрос встанет ребром — капризы не помогут. Но все может сложиться вполне благополучно, если выбор сестры окажется на руку отцу. У нее был этот выбор, в отличие от меня. Уже давно она была страстно влюблена в среднего сына королевского советника Эскалады. Эрнесто. Как сказала бы няня: «Губа не дура!» Первый придворный красавец, по нему половина дам и девиц сохла. От служанок до компаньонок королевы. Но я не удивлюсь, если сына советника в итоге получит Финея. Союз домов Абрабанель и Эскалада выгоден обоим и наверняка будет одобрен королем. Вот только не думаю, что это осчастливит красавчика Эрнесто… Финея рядом с ним, словно пучеглазая щипаная курица. Как бы ни наряжалась. Да и характер не добавлял очарования. Это не злость — констатация факта. Наш отец считался красивым мужчиной, но сестрица абсолютно всем пошла в свою мать, хоть это и не ее вина. На моей памяти Эрнесто ни разу не обратил на сестру внимания, даже взгляда не задержал. Ее будто не существовало. И в такие моменты мне было искренне жаль ее. Взволнованную, наряженную, с томными глазами. Ее чувство было искренним. Если Финея выйдет за него, она будет очень несчастна. Но и если пойдет за другого, тоже будет несчастна, потому что сердце уже отдала… Должно быть, это очень печально: любить одного, а идти за нелюбимого.
Сейчас я была очень рада, что свое сердце не успела никому отдать. Стало бы совсем невыносимо. Говорят, когда влюблена в кого-то, другие мужчины просто перестают существовать. Идти замуж, думая о другом, — печальная участь, от которой я себя оградила. Но, несмотря на это… я все равно думала о другом мужчине. Чаще, чем хотела бы… А теперь, когда мой законный муж был почти на пороге, эти мысли просто одолевали. И я не могла поделиться ими даже с Пилар…
Я хотела хотя бы мельком увидеть этого хмурого незнакомца. Лишь чтобы убедиться, что он здоров. Мне станет легче от этого взгляда. Узнать, как там бедняга Чиро. Я боялась, что случится новый приступ этой загадочной болезни, и Чиро не справится. Потому что еще не поправился. Его рука будет долго заживать. И что тогда? Я старалась гнать эту мысль, как могла. Сейчас я жалела, что оказалась такой честной, что не подсмотрела дорогу. Я непременно нарушила бы данное обещание, я бы пришла. Принесла гостинцев из замка. И снова постаралась бы помочь, если бы была нужда. Я уже не могла назвать этих людей чужими. Мы, считай, жизнями обменялись. Мне не все равно. Почему я все делаю не так?
Пилар корячилась с моим зеркалом в эмали, пытаясь дать мне возможность получше рассмотреть себя. Но оно было слишком маленьким. Я видела лишь бледное лицо в обрамлении изумрудов. Снова и снова задавалась вопросом: не слишком ли? Это лишь домашняя встреча, а не парадный выезд. И как я буду выглядеть, если мой муж меня просто проигнорирует? Ведьма будет торжествовать…
Несмотря на все мои старания, ее слова заронили сомнение. Еще какое... Я постоянно вспоминала, с какой уверенностью она говорила о том, что ее сын даже не посмотрит на меня, что она здесь совершенно спокойна. Если она блефовала, то это было сделано с необыкновенным мастерством. А если нет? Вдруг я переоцениваю себя? Пилар доверять нельзя — она всегда твердит, что я невозможная красавица. Но это ее работа. Какая служанка скажет своей госпоже, что та дурна собой? Служанки Финеи с утра до вечера твердили то же самое, но, уж, здесь-то у меня были глаза! Спросить бы хоть Желтка… но тот не ответит. Лишь таращился, сидя на столе, с интересом наблюдал за нашей с Пилар возней. Будто что понимал!
Я выбрала одно из платьев, которые мне сшили перед отъездом. По самой последней моде, из нежно-зеленого травчатого атласа с богатой вышивкой. Все с малолетства твердили, что именно зеленый, как нельзя лучше, подходит к моим рыжим волосам. И, разумеется, изумруды. Оно было вполне уместно для официального визита, но сейчас не было никакой уверенности. И чем меньше времени оставалось, тем больше я сомневалась.
Я отвернулась от зеркала и опустилась на стул. Закрыла лицо ладонями. Пилар тут же уселась в ногах.
— Барышня, миленькая, ну, что опять? Нельзя себя так изводить. Не стоят они того. Здесь никто мизинца вашего не стоит!
Я подняла голову:
— Страшно, Пилар. Вот теперь очень-очень страшно. Ничего сделать с собой не могу. Вдруг окажется, что мегера — еще цветочки. Вдруг, дурен? И собой, и нравом…
Та подскочила, схватила салфетку и принялась нервно махать на меня:
— Ну, что за глупости! Вы сейчас только лицо себе испортите! А вот этого никак нельзя! Так сами дурнушкой станете! А вы должны быть красавицей!
Я прижала ладонь к груди:
— Свербит вот здесь. Дышать тяжело. Будто предчувствие какое… Понять не могу…
Пилар махнула рукой, беду отгоняла:
— Глупости это все! Просто эту гадину слушать не надо. И все образуется. А эта стерва только и ищет, как дух из вас вышибить. Да просто чует, зараза, что сын вернется, и ее лавочка прикроется! Вот и страху нагоняет! — Она повернулась к грифонышу: — Желток! Хоть ты нашей донье скажи! Тебя послушает!
Я невольно улыбнулась, и тут же стало легче. Пилар уже прикипела к зверьку, не знай как! Поначалу как гнала! А теперь сама за него горой встанет и кого угодно кочергой огреет. Понадобилось всего-то несколько дней.
Этот хитрый поросенок потянулся на столе, расправил крылья, сделал плавную дугу и приземлился прямо мне на колени. Разинул клюв и потянулся к серебряной вышивке на корсаже. На зуб попробовать!
Я мягко оттолкнула его:
— Вот так не пойдет, дружок! Нам мегера содержания не выделяет. Так что, чинить не на что. Поберечь надо.
Пилар подхватила Желтка:
— Вдруг, замарает!
Я поднялась, глубоко вздохнула. Так нельзя, совсем раскисла. Пилар права — свекрови только это и нужно. Надо иметь смелость посмотреть правде в глаза, как я и дала себе срок. А потом уже делать выводы. А что касается туалета… так сверху плащ. Если на меня не обратят внимания — я просто уйду. Единственное, что сейчас непозволительно — опоздать. Пилар вызнала, что экипаж через полчаса будет у ворот. Они уже точно на исходе. Нужно идти.
Я снова взглянула на себя в зеркало. Чуть-чуть тронула щеки румянами. Будь, что будет!
— Пилар, неси плащ!
На лестнице было не протолкнуться. Высыпала, кажется, вся замковая прислуга во главе с управляющим Пако. Передо мной расступились, пропустили вперед. Я не хотела озираться, чтобы высмотреть ведьму. Лишь краем глаза различила близнецов. Я делала вид, что не замечаю их, они — что не видят меня.
Я старалась держаться с достоинством, выглядеть невозмутимой. Но сердце билось так, что я боялась, что очередной удар окажется последним. Меня тошнило от волнения. Глаза слепило яркое солнце. Я пыталась молиться, но привычные слова буквально ускользали из памяти. Даже подъезжая к проклятым воротам, я не испытывала такого чудовищного волнения. Да… тогда у меня еще были иллюзии. Теперь их нет. Ложь… я все еще надеялась. Сама не знаю, на что. На чудо…