Подавляемые желания выбрались на свободу?
— Что-то не так? — ксенопсихолог подался вперед.
— Все замечательно, — откашлявшись, произнесла я. И улыбнулась. Широко. Счастливо… а какой счастливой я стану, воссоединившись с женихом…
…у меня будет свое гнездо…
Какое гнездо?
Воображение среагировало мгновенно. И пред внутренним моим взором возник матерый разлапистый дуб, в ветвях которого застряло тележное колесо. На колесе громоздились ветки, а средь веток восседала я, в белом пышном платье и драной фате.
Дом.
Не гнездо, хотя гнездо лучше… море, мягкий песок…
Море я люблю, но чайкою себя не ощущаю.
…и детенышей живородить.
Я замотала головой.
Детенышей?
Это и вовсе бред. Детеныши… да я их, конечно, любила, но исключительно чужих и на расстоянии. И чем больше было расстояние, тем крепче становилась моя к ним любовь. Ее хватало даже на то, чтобы с должным восторгом просматривать очередную сотню снимков, внимать рассказам и сочувствовать, когда сего требовала ситуация.
Но свои…
Нет, детей я не хочу.
Детей я боюсь.
Во младенчестве они розовые, обманчиво хрупкие и орут нечленораздельно. А подрастая, орут уже членораздельно, но от этого легче не становится.
Откуда тогда…
…дом.
…замужество. Любая самка мечтает о сильном самце.
Я не мечтаю.
Не я мечтаю.
Я отложила вилку и отодвинула тарелку с недоеденным стейком. Я была сыта и полна сил… и возмущения.
— Прекратите, — сказала я, глядя в глаза рептилоиду, и тот дернулся, поспешно отвел взгляд, чем подтвердил самые страшные мои опасения.
Меня зомбируют.
— Это не я!
Рептилоид поспешно вскочил.
— Все равно прекратите, или… или… не знаю, что я с вами сделаю!
— Вам не причинят вреда, — это произнес не рептилоид, голос я узнала, а вот существо… это хорошо, что я тараканов не боюсь, как не боюсь кузнечиков и прочих представителей инсектофауны. — Поверьте, все, что мы делаем, делаем исключительно для вашего блага.
— Это… вы?
Глупый вопрос. Если это и не он, то так и скажет… однако работает у меня фантазия. Может, очнувшись, стоит в писатели податься?
Сочиню историю о любви без границ.
В космосе.
Продам… разбогатею… куплю себе новые туфли.
— Прекраснейшую Агнию-тари смущает внешний мой вид? — существо произносило слова нараспев. — Мне сказали, что готовы вы принять естественное обличье мое.
И существо повернуло голову к рептилоиду.
— Готова, — подтвердил тот. — Она не собирается лишаться сознания.
— Не собираюсь.
Наверное, трудно упасть в обморок, уже в нем пребывая. Да и вид… пожалуй, несколько необычен, но и только. Ныне было в Ицхари что-то не от кузнечика даже, от богомола.
Высокий.
Хрупкий с виду, хотя я осознавала, что хрупкость эта — не более чем иллюзия. Хитиновый панцирь куда прочнее моих костей.
Вытянутая голова с парой фасеточных глаз.
Ветвистые усы-веера.
Массивные, угрожающего вида жвалы, которые медленно шевелились, будто Ицхари что-то пережевывал. Выпуклая грудь с двумя парами конечностей. Узкая перемычка. Массивное, бледное брюшко, обернутое полупрозрачной тканью… точнее, сперва мне это показалось тканью, но потом я поняла. Не ткань. Крылья.
— И не кричит.
— Не кричу, — согласилась я. Странное спокойствие удивляло меня саму. Раздражал не столько вид Ицхари — подумаешь, насекомым уродился, всем по-разному в жизни не везет — сколько внушенное желание выйти замуж.
А в том, что желание это мне внушили, я больше не сомневалась.
— А… почему вы раньше… выглядели… иначе? — в общем-то вопрос логичный, странно, что задаю я его с трудом. На языке вертятся другие.
О гнезде.
О женихе… я затрясла головой и палец сунула в ухо. Не знаю, как они воздействуют на раненый мой мозг, но живой не дамся…
— Мы действовали согласно установленному протоколу, — провозгласил рептилоид. — Особи вашей группы чрезвычайно легко возбудимы и, несмотря на объективную разумность, слишком остро реагируете на новое, но благосклонно относитесь к особям своей видовой группы…
Чудесно.
Но при всем своем желании я бы в жизни не приняла насекомое за особь своей видовой группы.
— Был использован стандартный псевдооблик, — пояснил Ицхари.
Что ж, объяснение вполне в духе моей галлюцинации.
— А почему я вас понимаю?
…потому что сложно не понять себя же. Но мне было интересно, что они ответят. Ведь должна же я получить объяснение в рамках нынешней фантазии. И рептилоид не подвел.
— Стандартный курс гипнообучения. Вы говорите на унилингве.
Умилительно.
Меня обучили под гипнозом… унилингве… это я еще во времена университетские мечтала, чтоб мне кто в голову внедрил знания, к примеру, о систематике костных рыб.
Вот.
Дожилась.
Правда, без рыб.
— Эта методика совершенно безвредна! — поспешил заверить Ицхари. — Ваш мозг…
…не был задет новым званием. Понимаю.
Рептилоид же ничего не сказал, но подвинул к себе мою тарелку. Вилкой он не озаботился. Сверкнули розовые коготки, и остатки куска распались на тончайшие полоски, которые рептилоид насадил на когти же и отправил в рот.
Они тут что, персонал недокармливают?
Голодом морят заслуженного специалиста?
— Инстинкты, — мешок под горлом рептилоида разбух. — С некоторыми сложно бороться… мясо должно быть потреблено сейчас или… позже…
— Зобные железы уважаемого Берко-таро вырабатывают ферменты, замедляющие расщепление белков. И таким образом пища может храниться достаточно продолжительное время, — пояснил Ицхари.
Берко.
Точно, Берко… а таро — похоже, обращение, вроде мистера.
Запоминай, Агния, не известно, когда ты отсюда выберешься, и выберешься ли вообще.
— В прежние времена это позволяло предкам херринготов запасать пищу…
Средняя пара глаз затуманилась.
А инсектоид качнул усами, в чем мне привиделся упрек.
— У всех у нас… есть свои инстинкты, — сказал он со вздохом. — Иногда разум… это так ничтожно мало.
…а я вдруг отчетливо представила бледно-желтый, какой-то желеобразный берег моря. И само море, тоже ничего общего с нормальным не имеющее. Оно было темным, дегтярным и густым. Море подбиралось к берегу, растворяя в водах желе, и приносило с собой мелких розовых тварей. Те же, очутившись на песке, в нем и застревали, они неуклюже шевелили короткими конечностями, переваливались с боку на бок и ползли к яминам, выложенным розовым жемчугом.
Картина была столь бредово яркой, что я улыбнулась.
Я откуда-то знала, что будет дальше: самки отложат яйца, каждая принесет с дюжину, а то и две. И похудевшие, освободившиеся, вернутся в теплые объятья моря. И весь следующий год проведут, мигрируя с теплым течением, следом за стаями сладкого криля. Нагуляют жир, набьют желудки камнями и водорослями, чтобы в очередной Прилив вернутся…
Жуть какая.
Я себя прямо-таки самкой и ощутила.
Безмозглой, движимой исключительно инстинктом размножения. Не способной и на то, чтобы в свободном плавании отличить своего малька от бледной креветки. Самкам все равно, что есть…
— Прекратите немедленно! — сквозь сцепленные зубы потребовала я. — Или…
— Простите, — неискренне произнес Ицхари и щелкнул жвалами. — Мы лишь пытаемся настроить вас на позитивный лад.
— Я и так позитивна!
— Вы не должны нервничать… круоны очень чувствительны к чужим состояниям, и если вы будете нервничать…
Театральная пауза совершенно меня не успокоила.
Что?
Если я буду нервничать, то мой потенциальный жених отгрызет мне голову?
Похоже, вполне может и такое случиться… и вообще…
— А… — неожиданная мысль пришла мне в голову. — К слову о… об этом вашем… к…
— Круоне?
— Именно… он кто?
— Круон.
Я поняла, что не человек.
— Взглянуть-то можно?
Мало ли, вдруг да кома моя затянется. Некоторые люди вон годами лежат, в себя не приходя, а если так, то и представление нынешнее будет развиваться по логическим законам бреда. А выходить замуж за какого-нибудь инсектоида, пусть будет он хоть трижды крылат, мне как-то не хотелось.
Щелкнули жвалы.
А крылья Ицхари окрасились в бледно-розовый колер, к счастью, на сей раз обошлось без горошков, но все равно выглядело так, будто бы инсектоид смутился.
— А вы…
— Морально дозрела, — я уставилась на пульсирующий зоб ксенопсихолога. — Только прекратите убеждать меня, что я сама желаю построить гнездо на берегу…
Глава 6
Гроза пиратов и надежда третьего рукава галактики Нкрума Одхиамбо из рода Тафари прятался под столиком. Столик был махоньким, хрупким и со всех сторон укрытием являлся до отвращения ненадежным. И поэтому Нкрума закрыл глаза.
Как в детстве.
Если ты не видишь пустыню, то и она слепа…
…к сожалению, чудесное это правило матушки не касалось.
— Дорогой, — донесся ее голос.
Ласковый.
И от этой ласковости шерсть на затылке дыбом встала.
Нкрума подтянул хвост и зажмурился покрепче. Глядишь, матушка притомиться обыскивать все сто пятьдесят три комнаты родового поместья, а заодно уж остынет.
Тогда и поговорить можно будет.
Наверное.
— Дорогой, не будь глупцом, я тебя все равно найду…
Столик задрожал, и чашки из белого стекла, которое встречается лишь в одном месте — на дне спящего вулкана Оххари — зазвенели, предательски выдавая убежище. Не стоило надеяться, что матушкин слух подведет… она, конечно, вышла из возраста девичьего, но была вполне себе бодра.
Быстра.
И клыкаста.
Нкрума змеей выскользнул из-под стола, надеясь, что успеет добраться до старой гардеробной, куда отправляли матушкины вещи, которые ей надоели, но еще не настолько, чтобы вовсе лишиться дома.
Метнулся.
И уперся носом в туфли.
Домашние.
Мягкие.
Вышитые золотой нитью.
— Дорогой, — матушкин голос сделался еще мягче, — мне кажется, или ты пытаешься от меня спрятаться?