— Мне жаль, что вы не очень хорошо себя чувствовали.
— С нами, со стариками, всегда так, голубушка. Не одно, так другое. Я уж привык. А, вот и чай несут.
За чаем он был непривычно молчалив и едва притронулся к еде. Казалось, он ждет чего-то.
— Фейвел, — сказал он наконец, в первый раз называя меня по имени, — подойди и сядь вот тут, возле меня. Мне нужно кое-что сказать тебе, и, боюсь, это будет для тебя шоком. Я ведь говорил, что я старый ворчун и тиран, помнишь?
Я кивнула.
— Совершенно невозможный человек. В молодости я ни о чем не думал, кроме денег. Я и женился-то в основном ради того, чтобы иметь сыновей — наследников, которые продолжили бы и приумножили мое дело. Дела мои шли успешно, а вот семейная жизнь не задалась, и в конце концов моя жена ушла к другому — к одному из моих служащих. Он был небогат, и, помню, я не мог понять, как она могла променять жизнь в довольстве и роскоши на полунищее сосуществование… но она сделала это. Как она ни боролась, при разводе суд оставил мне дочь, которой тогда было шесть лет. Двенадцать лет спустя дочь тоже меня оставила.
— Может, вам сейчас не стоит вспоминать об этом? Вам нельзя сейчас волноваться.
— Мне, конечно, горько вспоминать, но я хочу, чтобы ты поняла. Моя дочь ушла от меня потому, что я старался устроить брак между ней и Петроком Пендорриком, который к тому времени овдовел. Я не хотел упустить случая породниться с ними. Я ведь считался здесь чужаком и думал, что родственная связь с одной из старейших корнуэльских фамилий исправит положение. Пендоррикам нужны были деньги, у меня они были. Этот брак казался мне идеальным решением. Но она так не считала.
Он замолчал и беспомощно смотрел на меня — в первый раз, с тех пор как мы познакомились, признавая свое поражение.
— В семьях часто бывают такие разногласия, — постаралась я помочь ему.
— Жена меня бросила… потом дочь. Казалось, я должен был бы кое-что понять. Я всегда гордился своей хваткой в деловых вопросах и тем, что умею учиться на ошибках… Но на этот раз я опомнился слишком поздно… Фэйвел, не знаю, как объяснить тебе. Открой вот тот ящик. Там ты найдешь кое-что, что все тебе скажет.
Выдвинув ящик, я достала фотокарточку в рамке. Я смотрела на нее, не в силах оторваться, слыша за спиной его вдруг охрипший голос:
— Девочка моя, подойди же ко мне.
Я взглянула на него, он сидел в своем мягком кресле в этой огромной роскошной комнате — такой слабый и хрупкий, и такой вдруг родной.
Я бросилась к нему и порывисто обняла. Я держала в объятиях его худое хрупкое тело, как будто он был ребенком, которого я хотела успокоить и уверить, что я не дам его в обиду.
— Фэйвел… — прошептал он.
Я отстранилась, глядя ему в лицо. Глаза у него были мокрые, и я, взяв из кармана его халата шелковый носовой платок, вытерла их.
— Почему же ты раньше мне не сказал… дедушка? — спросила я.
Он вдруг рассмеялся, и его суровые черты смягчились. Таким я еще не видела его.
— Боялся, — сказал он. — Потерял жену и дочь, хотел удержать внучку.
Я все еще не могла опомниться. Мысли путались, все казалось сном. В те первые минуты мне не пришло в голову удивиться и задуматься над тем странным стечением обстоятельств, которое привело меня в Пендоррик: случайная встреча с человеком, ставшим потом моим мужем и оказавшимся соседом моего деда. Задумалась я уже потом.
— Так что же ты думаешь о своем старом новом деде? — спросил он, улыбаясь.
— Я так поражена, что не знаю, что думать, — призналась я.
— Тогда я скажу, что думаю о своей внучке. Если бы я мог выбирать, какой хочу, чтобы она была, то выбрал бы точно такую же, какой я ее нашел. Ни малейшей черточки бы не изменил. Знаешь, Фэйвел, ты так похожа на свою мать, что, когда ты сидела здесь со мной за шахматами, мне порой казалось, что прошлое вернулось, что она никогда не покидала меня… У тебя такие же волосы, глаза того же цвета — то голубые, то зеленые. И по характеру… так же добра и… порывиста, бросаешься иногда, очертя голову, неизвестно куда, не успев подумать и взвесить… Я часто размышлял над тем, что получится из ее замужества, как все обернется. Говорил себе, что это не может продолжаться долго. Но я ошибался… И она выбрала тебе корнское имя. Значит она не с таким уж сожалением вспоминала о прошлом, ведь правда?
— Конечно, дедушка. Но… отчего она никогда не рассказывала мне?..
— Никогда? Ни она, ни он? Но ведь должны же были они хотя бы упоминать Корнуолл… хоть иногда. А ты, Фэйвел, как получилось, что ты ни разу не спросила?
Я оглянулась мысленно назад, в безоблачные дни моего детства.
— Мне кажется, они так любили друг друга, что все случившееся до их свадьбы стало им неважно. Их жизни были так… переплетены… они жили друг для друга. Еще, возможно, они знали, что ей недолго осталось. А я сама… я как-то никогда не задумывалась… принимала жизнь такой, какой она для меня была. Поэтому, наверное, все так переменилось для меня после ее смерти.
— Ты и отца своего любила очень, да?
Я кивнула.
— Он приехал однажды сюда. На этюды. Снял какую-то развалюху в миле отсюда, на берегу… когда она сказала, что выходит за него замуж, я решил, что это глупая шутка. Но выяснилось, что совсем не шутка. Она умела быть упрямой… И поступала часто сгоряча. Я сказал ей, что если она за него выйдет, я не оставлю ей ни пенни. Сказал, что он просто охотится за се деньгами. И в один прекрасный день они просто уехали вместе, и больше я не имел от нее известий.
Он сидел передо мной — одинокий старик среди своего богатства, в своем роскошном, огромном и пустом доме… А ведь все могло быть иначе. Не было бы стольких потерянных лет, не было бы одиночества…
Теперь он выучил свой урок, признал, что ошибся он сам, а не мама. И только я еще могла скрасить его оставшиеся дни, дать ему то тепло, которым он пренебрег долгих двадцать лет назад.
Комок подступил мне к горлу, и, сглотнув, я сказала:
— Дедушка, я так рада, что вернулась домой, к тебе.
— Моя милая девочка. Моя дорогая девочка, — проговорил он прерывающимся голосом. — Расскажи мне еще про нее. Она сильно страдала?
Я покачала головой.
— Нет, дедушка… Те несколько последних месяцев, когда она знала, и мы знали… они были ужасны, особенно для папы… Но это длилось недолго, хотя казалось, что очень долго…
— Я мог бы заплатить за ее лечение, пригласить лучших специалистов! — воскликнул он в отчаянии и гневе.
— Дедушка, не надо, не терзай себя. Никто ничего не мог сделать, даже лучшие врачи. Не думай об этом. Я теперь с тобой, и я твоя внучка. Я теперь буду очень часто приходить. Как замечательно, что мой дом так близко! Мы…
Я остановилась. Перед моим мысленным взором возникла картина: залитая солнцем мастерская, двое мужчин. «А вот и моя дочка Фэйвел», — говорит папа, и меня встречает ироничный и изучающий взгляд Рока Пендоррика.
Я сказала медленно:
— Как странно… Рок оказывается вдруг твоим соседом… Такое совпадение!
Он улыбнулся.
— Ну, не такое уж странное, как ты думаешь, дорогая. Видишь ли, твоя мама мне не писала. Я не знал, ни где она, ни что с ней. Я сказал ей, что не хочу иметь с ней никакого дела, и она поймала меня на слове. Но твой отец написал мне однажды, месяца за два до того, как Рок Пендоррик собирался ехать на континент. Он написал, что Лилит умерла и что у них есть дочь Фэйвел. Спрашивал, не хочу ли я тебя увидеть, и оставил адрес.
— Вот как, — сказала я с удивлением. — Но я не понимаю, почему все же он вдруг написал.
— Не могу сказать. Я, конечно же, сразу заподозрил, что ему что-нибудь нужно. Говорят, богатым быть легко и приятно. Как бы не так, можешь мне поверить. Когда ты богат, твои мысли все время вертятся вокруг твоего состояния, ты боишься потерять деньги или ломаешь голову над тем, как бы их приумножить, на окружающих ты смотришь с подозрением, полагая, что все, что им нужно от тебя, это твое состояние, и что они ищут знакомства с тобой лишь потому, что ты богат. Так или иначе, я с недоверием отнесся к письму. Я говорил себе, что, очевидно, Лилит не позволяла мужу писать мне, а теперь, после ее смерти, он решился. Что хочет денег у меня занять, может быть. На письмо я не ответил, но не выбросил его, и мысли о моей внучке не оставляли меня с тех пор. Я все думал, какая она… сколько ей лет. Твой отец ведь не сказал. Я хотел узнать про нее побольше.
Он замолчал, задумчиво глядя на меня. Я сказала:
— И ты поручил Року… разведать?
Он кивнул.
— Узнал, что он собирается в Италию и попросил оказать мне эту услугу. Сам ведь я поехать не мог. Я хотел, чтобы он посмотрел и рассказал мне, как и что, а потом я, возможно, пригласил бы свою внучку в Полорган… вместе с ее отцом, если бы она не захотела приехать без него.
— Так вот почему Рок пришел в мастерскую…
— Совершенно верно. Но вместо того, чтобы привезти с собой отчет о вас, он привез тебя саму. Ты стала его женой.
— Значит… Рок знал… все это время.
— Знал.
— Но он ни словом не обмолвился мне… ни разу!
— Видишь ли, я просил ничего тебе не говорить. Я не хотел, чтобы ты узнала, что я твой дед. Я желал узнать тебя прежде, и чтобы ты узнала меня и составила обо мне мнение. Но стоило мне увидеть тебя — ты так похожа на свою мать! — как мне показалось, что моя дочь простила меня и вернулась. Ты не представляешь себе, как твое появление перевернуло мою жизнь. Но я долго не решался открыться тебе…
— Но отчего же Рок не сказал мне уже потом, после того, как я стала приходить сюда?
— Я ему сказал, что сам хочу это сделать. Не обижайся на него.
Я задумалась, вспоминая историю моего знакомства с Роком Пендорриком, его рассказы о Пендоррике и об их соседе, лорде Полоргане, и его «Причуде».
— Ты хотел, чтобы мама вышла за отца Рока… И вот теперь я одна из Пендорриков. Ты рад этому?
— Я рад тебе, кем бы ты ни была и кем бы ни был твой муж, девочка моя. Будь он хоть рыбаком, хоть мусорщиком. Мне дорого стоила моя ошибка. Ах, если бы я не был так упрям тогда! Они бы жили здесь, со мной. Может быть, она не умерла бы так рано… Мне не пришлось бы ждать, пока моя внучка вырастет и выйдет замуж, прежде чем я смогу увидеть ее.