— Здесь, должно быть, сотни комнат.
— Восемьдесят. По двадцать в каждом крыле. Тут все кажется очень древним, хотя большая часть дома реставрирована. При реставрации постарались все сохранить в первоначальном виде. И еще: расположение комнат во всех крыльях одинаково, так что, зная свои владения, легко представить себе все остальные, только комнаты смотрят в другую сторону.
Морвена пошла вперед, мы с Роком, все еще держась за руки, двинулись за ней. Пройдя по галерее, мы через боковую дверь попали в коридор с прекрасными мраморными статуями в нишах.
— Не самое удачное время для осмотра дома, — сказала Морвенна. — Слишком мало света.
— Придется Фэйвел дожидаться утра, — добавил Рок.
Из окна был виден прямоугольный внутренний дворик внизу. Более прекрасных гортензий, чем те, что росли там, мне никогда еще видеть не доводилось. Я невольно остановилась, залюбовавшись.
— При солнечном свете цвет у них восхитительный, — сообщила Морвенна. — Им тут раздолье: много дождей и почти не бывает морозов, да и место хорошо защищенное.
Внутренний дворик был очарователен. Небольшой пруд с потемневшей от времени статуей Гермеса в центре, как я потом обнаружила, две пальмы, цветущий кустарник, растущий между каменных плит, которыми был вымощен дворик; несколько белых с золоченой резьбой скамеек — все это создавало впечатление, что вы очутились в прекрасном оазисе среди пустыни. «Чудесное место для уединения», — подумала было я, но тут же разочарованно заметила многочисленные окна со всех четырех сторон, как множество подглядывающих глаз. Рок объяснил, что во двор есть четыре входа — из каждого крыла.
Пройдя по коридору мы вошли в какую-то дверь, и оказались, как сказал Рок, в южном крыле — нашем собственном. Идущая впереди Морвенна распахнула дверь, и мы вошли в просторную комнату с огромными, во всю стену, окнами. Темно-красные бархатные шторы были раздвинуты, и моим взорам предстал сказочной красоты вид на море. Вскрикнув от радости, я бросилась к окну. Я стояла и смотрела на залив, на четко вырисовывающиеся на фоне вечернего неба утесы, на едва различимые отсюда острые скалы внизу. Запах моря и легкий шелест волн, казалось, наполняли комнату.
— Никто не обращает внимания на саму комнату, — послышался у меня за спиной голос Рока, — все сразу кидаются к окну.
— С восточной и западной сторон вид тоже очень красив, — добавила Морвенна.
Она щелкнула выключателем и яркий свет огромной люстры залил комнату. Повернувшись, я увидела кровать с пологом на четырех столбиках и длинной скамеечкой у подножия, высокий буфет и горку — мебель прошедшего века, полного изысканной грации и очарования.
— Какая прелесть! — воскликнула я.
— Мы льстим себя надеждой, что сумеем взять все лучшее из века нынешнего и прошедшего, — сказала Морвенна. — Вот соорудили ванную в старом чулане.
Она открыла дверь, и я обнаружила современную ванную комнату. Я уже давно мечтала о горячей ванне, и, глядя на мое лицо, Рок рассмеялся.
— Ты пока тут помойся, а я пойду взгляну, как там Томе управляется с нашим багажом. Потом мы перекусим, и, возможно, я поведу тебя гулять при луне, если таковая появится.
Я отвечала, что о лучшем и не мечтаю, и они удалились.
Оставшись одна, я снова подошла к окну и несколько минут стояла, глядя вдаль на мигающий огонь маяка.
В ванной я нашла приготовленные для меня мыло, тальк, шампунь — моя золовка все предусмотрела. Я почувствовала к ней теплое чувство и решила, что мое вступление в новую жизнь прошло удачно.
Если бы я еще знала, что папа работает у себя в мастерской, я была бы совершенно счастлива. Но что же делать! Надо смириться и перестать отравлять жизнь и себе и Року. Он не заслужил этого. Я обязана быть веселой — ради него.
Напустив воды, я легла в ванну и блаженствовала там около получаса. Выйдя, я нашла в комнате наши чемоданы.
Рок еще не вернулся. Вынув шелковое платье, я переоделась и села к зеркалу причесаться, как вдруг в дверь постучали.
— Войдите, — крикнула я и, обернувшись, увидела в дверях молодую женщину с девочкой, которую я с первого взгляда приняла за Ловеллу. Я улыбнулась ей, но она на улыбку не ответила, а смотрела на меня очень серьезно.
— Миссис Пендоррик, — сказала молодая женщина, — я Рейчел Бектив, гувернантка детей. Ваш муж просил меня вас проводить вниз, когда вы будете готовы.
— Здравствуйте, мисс Бектив, — ответила я, — одну минуту.
Рейчел Бектив на вид было лет тридцать. Волосы, брови и ресницы у нее были песочно-желтого цвета; улыбаясь, она показывала белые и очень острые зубы. В ней было что-то от классной дамы, и я вспомнила, что Рок говорил о профессиональной учительнице, которая занимается с близнецами. По всему чувствовалось, что мисс Бектив свое дело знает. Она, почти не скрывая, рассматривала меня — критически и оценивающе. Симпатии я к ней не испытывала.
— Это Хайсон, — сказала она. — С ее сестрой вы, полагаю, уже встречались.
— А, понятно. А я приняла тебя за Ловеллу. — Я улыбнулась девочке, которая продолжала смотреть, почти угрюмо.
— Я так и думала.
— Ты так на нее похожа.
— Я только с виду на нее похожа.
— Если вы готовы, давайте спустимся вниз, — вмешалась Рейчел Бектив. — Ужин будет легкий, поскольку, я поняла, вы пообедали в поезде.
— Совершенно верно. Я готова.
В первый раз, с тех пор как я переступила порог этого дома, я почувствовала себя неуютно и была рада, что гувернантка пошла впереди, показывая дорогу.
Мы прошли по коридору и затем спустились вниз по лестнице. Проходя по галерее, я вдруг взглянула на висевшую на стене картину и только тогда поняла, что в этой части здания я еще не была. Это был портрет молодой дамы в костюме для верховой езды. Черная одежда оттеняла светлые волосы дамы, на голове у нее была черная шляпка с синей, в цвет глаз, бархатной лентой, концы которой спускались за спину. Лицо очень красиво, но в больших прекрасных глазах невыразимая печаль, и глаза эти нарисованы так, что всегда устремлены на зрителя, где бы он ни находился. Ее взгляд, казалось, приковал меня с первого мгновения, и мне почудилось, что она хочет сообщить мне что-то важное.
— Какая прекрасная картина! — воскликнула я.
— Это Барбарина, — сказала Хайсон. На минуту лицо ее оживилось, и она стала как две капли воды похожа на Ловеллу, какой я ее запомнила.
— Какое необычное имя! А кто она?
— Моя бабушка, — гордо сообщила Хайсон.
— Умерла она… трагически, насколько мне известно, — добавила Рейчел Бектив.
— Какая жалость. Она так красива!
Мне пришло в голову, что и та, красивая женщина? чей портрет я видела в северном крыле, тоже, как мне сказали, умерла молодой.
— Она — тоже Невеста Пендоррика, одна из Невест. — В голосе Хайсон звучали почти истерические нотки.
— Ну да, наверное. Она ведь вышла замуж за твоего дедушку? — сказала я и подумала, что за странная девочка эта Хайсон: то ходит как в воду опущенная, а то вдруг вся так и горит от возбуждения.
— Она умерла двадцать пять лет тому назад. Маме и дяде Року было тогда пять лет.
— Как это грустно!
— Ваш портрет тоже нужно будет заказать, миссис Пендоррик, — проговорила Рейчел Бектив.
— Я как-то не думала об этом.
— Уверена, что мистер Пендоррик захочет иметь ваш портрет.
— Он об этом ничего не говорил.
— Всему свое время. Думаю, нам следует поспешить. Нас, должно быть, уже ждут.
Пройдя по галерее, мы вошли в какую-то дверь и попали в коридор с окнами на внутренний дворик. Я заметила, что Хайсон исподтишка наблюдает за мной. «Какой она все-таки странный и неуравновешенный ребенок», — опять подумала я. Да ив гувернантке было что-то такое, отчего мне становилось не по себе.
Проснулась я среди ночи и сначала не могла понять, где я нахожусь. Затем я узнала огромное окно, услышала шум прибоя, и он звучал мне эхом голосов, которые я слышала во сне. Океан дышал свежестью, и до меня доносился резковатый запах морских водорослей. Рядом спал Рок и его дыхание совпадало с ритмом волн, плещущих о скалы.
Приподнявшись и опершись на локоть, я взглянула на него. В ярком лунном свете я ясно различала четкие очертания его лица, словно высеченного из камня. Спящий, успокоенный, он казался совсем другим, и я снова подумала, что плохо знаю своего мужа и редко вижу его таким, как сейчас. И тут же я попыталась отмахнуться от своих фантазий. Я напомнила себе, что еще не совсем отправилась от шока и нервы у меня не в порядке. Я так часто думала о папе, пытаясь представить себе, что он думал и чувствовал в те ужасные минуты, когда понял, что не сможет добраться до берега, а вокруг не было никого, кто бы мог помочь ему. Он был один на один со смертью и, наверное, испытывал ужас, а мы с Роком в это время беззаботно смеялись на кухне, и это было самое для меня страшное.
Ах, если бы только Рок остался с ним…
Я старалась отогнать от себя воспоминания, но снова видела папу одного в темной мастерской, выражение муки у него на лице, когда я застала их вдвоем с Роком.
Должно быть, мне снился наш остров, потому что я поняла, что мне не дает покоя то спокойное выражение, которое я заметила на лице мужа после трагедии, — словно он знал что-то и считал такой конец — лучшим выходом. Или я все придумала?
Ну конечно же придумала… Но почему? Когда и с чего я стала воображать Бог весть что? Может быть, это просто остатки ночного кошмара?
Я снова легла — тихонько, чтобы не потревожить Рока, — и скоро уснула. И опять вернулся ночной кошмар. Я смутно слышала какой-то мерный шум — плеск волн? дыхание Рока? — затем его заглушил пронзительный смех — Ловеллы? Хайсон? — и слова: «Две Невесты Пендоррика умерли молодыми… Теперь ты — Невеста Пендоррика».
Утром, вспомнив этот сон, который ночью казался мне таким важным, почти вещим, я пришла к выводу, что просто вчера у меня был очень насыщенный день, полный новых впечатлений — и отсюда ночные кошмары.