Руки их равномерно работали, наминая сероватые плюхи теста. Вот они закончили одну партию, отодвинули эти миски с тестом, накрыв его грязными промасленными тряпками и оставив расстаиваться, и принялись за следующую порцию.
Я закончила размешивать третий горшок с закваской, и тут сестра Анна, которая куда-то отлучалась, весьма удивила меня. Убедившись, что будущая закваска готова, она сняла с пояса связку ключей, одним их них, большим и неуклюжим, открыла пузатенький шкафчик в углу и вынула оттуда почти игрушечную, литра на два, но совершенно настоящую бочку, даже окольцованную медными полосками. Из бочки зачерпнула изюм. Самый обыкновенный сушеный изюм. Бросив в каждый горшок с закваской по небольшой щепоти сушеных ягод, она лично перемешала ложкой жижу, давая ягодкам утонуть, и пояснила:
— В ягодках этих сила необыкновенная! Ежли их даже в простое тесто жидкое добавить и в тепле подержать – всенепременно у тебя закваска выйдет!
При этом она смотрела на меня с улыбкой и каким-то ожиданием. Может быть, ждала удивления, может быть, восхищения «волшебными» ягодками – понятия не имею. Я же чувствовала себя дура-дурой: не могу же я ей сказать, что хлеб они готовят с нарушениями не только сан-норм, но и технологий. И горсть изюма мало что спасет. Голову могу дать на отсечение, что хлеб из печи будет тяжелый, вязкий и невкусный.
Тестомесы закончили работу. Все отмыли руки в одной глубокой миске с водой и отправились куда-то в ту комнату, где стояли печи.
— Тесту обязательно надо дать подойти, а потом только оно годится в печь. Так что сейчас, Клэр, можно идти отдохнуть. Пойдем, нет смысла в келью возвращаться. У нас и здесь есть где полежать.
Сестра Анна отвела меня в комнату с печами, и я увидела, что вдоль стен стоят длинные стеллажи. Широкие и неуклюжие, они явно предназначались для готовых буханок. Сейчас, сняв верхние полки, на этих стеллажах расположились монахини-тестомесы.
— Устраивайся. Отдых нужен всем, – добродушно подтолкнула меня в спину сестра Анна.
__________________
*обдирная мука – весьма распространенная ржаная мука среднего помола. Цвет белый, с кремовым или сероватым оттенком. Перед помолом с зерна обдирают всю шелуху внешней оболочки. Отсюда и название муки.
**цельнозерновую муку – готовят из цельного зерна, она содержит отруби. Не слишком однородна по составу, содержит мелкие и крупные частицы. Даже без анализов, просто на взгляд, легко отличима от других сортов муки, особенно от белой.
Глава 13
На время выпечки хлеба женщины-тестомесы отправились на утреннюю молитву. За печью присматривала Анна, и она же велела мне остаться здесь.
— Осподь простит, ежли разок-другой не сходишь. Помолится-то и в душе можно. А вот в замуж выйдешь – научаться тебе негде будет. Велела тебе матушка настоятельница помогать, от и помогай.
Я с удовольствием осталась и за это была благодарна сестре Анне. Проводить время в молитвах было и скучно, и нудно. Час выстоять на коленях, даже подстелив на пол собственный подол, тяжко.
А вот «научатся» у этих пекарей мне было особо и нечему. Почти все, что они делали, делалось с нарушением технологий. Вот и сейчас, даже не имея термометра, я понимала, что печь протоплена слишком сильно и хлеб в нее сажать нельзя. Но и сказать что-то, сделать замечание и пояснить я не могла. Это неизбежно привело бы к вопросу: а откуда у меня такие знания?
Вынимали хлеба и раскладывали их на стеллажи мы с Анной. Как я и предполагала, хлеб был тяжелый, плохо подошедший и чуть сыроватый внутри. Зато хлебная корочка отличалась почти угольным цветом.
Привычно раскладывая на полки обжигающе горячие буханки, Анна на секунду остановилась, утерла рукавом пот, подтянула огромные брезентовые рукавицы, защищающие руки от ожогов, и довольно произнесла:
— Дух-то, дух-то от хлебушка какой! Оно, конечно, селяне все больше лепешки пекут. И дешевле выходит, и быстрей. А только без настоящего хлебушка жить грустно.
С одной стороны, смотреть на Анну было приятно: монахине явно нравилась та работа, которую она выполняет. С другой, раз она занимается этим много лет, то уже могла бы понять, что в слишком сильно протопленной печи буханки не пропекаются, оставаясь внутри слегка волглыми. Я настороженно улыбалась на ее речи, но молчала. Не мне воспитывать взрослую женщину, прекрасно живущую и без моих советов и комментариев.
Каждую полку с хлебом мы накрывали плотными и грязными листами брезента: хлеб должен отдохнуть после выпечки. Эти самые куски брезента выглядели отвратительно. Похоже, их не стирали никогда в жизни. Ткань была настолько жесткая, что больше походила на тонкую фанеру, и даже шла трещинами по корке, если попытаться согнуть ее. Кроме наслоений муки, на ней присутствовали и брызги жидкого теста, закаменевшие от времени, и просто грязь, скопившаяся за годы использования. Пожалуй, эта ночь и эта хлебопекарня стали для меня дополнительным источником стресса. Слишком уж здесь все было не так.
Пока хлеба остывали, мы с сестрой Анной сидели на улице перед входом в пекарню и тоже остывали: от жары я пропотела насквозь, и сейчас влажная одежда просто липла к спине. Обе двери в цех были открыты нараспашку.
— Сейчас хлебушек остынет, сестры с молитвы вернутся. Можно будет тепленького поесть. Эх, и вкуснотень же, когда горбушечку посолишь, а она аж хрустит!
Я только смущенно улыбалась и согласно кивала головой.
С молитвы сестры вернулись втроем и некоторое время сидели молча рядом с нами на длинной лавке. Отдыхали. Одну буханку разрезали на толстые ломти и, круто посолив, ели с удовольствием, благостно вздыхая от запаха свежего хлеба. Даже лица женщин смягчились и появились легкие улыбки.
Минут через десять четвертая монашка подогнала к дверям запряженную крепким коньком телегу, где крепились два массивных деревянных стеллажа для буханок. Стеллажи заполнили еще горячим хлебом, вновь прикрыли брезентом. Сестра Анна присела на краешек телеги, взяла в руки вожжи и немного сердито сказала:
— Ну, Клэр, ты чего? Стоишь, как непутевая! Садись, давай, рассвело уже, а нам еще сколь до города ехать.
Довольно неуклюже я забралась на неширокую скамеечку рядом с сестрой, и она тряхнула поводьями:
— Но-о-о! Давай, Плешка, не дури! Но-о-о!
Лошадка смирно стояла пару минут, совершенно не обращая внимания на требования сестры Анны. Потом как будто кто-то нажал кнопку «пуск» вздрогнула, тряхнула головой, и тяжеленная телега задребезжала по каменным плитам монастырского двора.
Сидя рядом с пахнущей кислым хлебом и потом сестрой Анной, я с интересом оглядывала места, по которым мы ехали. Обычная проселочная дорога, глинистая и неровная. В ширину как раз, чтобы такая телега, как наша, прошла. Миновали какие огородные посадки и приблизились к той рощице, которая прятала за собой город.
Слыша слово «город», я понимала, что это не современный мегаполис. Но все же то, что я увидела, вызвало у меня уныние: довольно большое, широко раскинувшееся село. Практически все дома одноэтажные. Только в центре высится церковь, сложенная из красного кирпича.
Монастырь находился на небольшом холмике. И сейчас я оглядывала местное поселение почти со страхом. Если это город, то что тогда деревня?! Дома стояли очень тесно друг к другу, только в центре виднелись черепичные темно-красные крыши. В основном вместо черепицы использовалась солома. Сероватые, какие-то растрепанные «шапки» были нахлобучены на невообразимые домишки и хижины, составлявшие основную часть этого города. Ближе к окраине жались и вовсе невнятные лачуги и хибары.
— Как в город еду, завсегда душа радуется! Тамочки и с людьми побеседуешь, и какие ни есть новости узнаешь, и расторгуешься замечательно. Хлебушек-то в монастыре у нас самый лучший пекут. Особливо белый, для господ который, – неторопливо повествовала Анна.
Мне любопытно было все. Хотелось посмотреть, что внутри домов. Хотелось внимательнее разглядеть одежду местных женщин. Очень хотелось увидеть лавки и узнать, какие вещи в этом мире уже существуют. Увы, ходить одной мне не положено.
Как я поняла, из развлечений в городе существовала только воскресная служба в храме. Люди одевались понаряднее и с утра под дребезжащий гул колокола собирались у церкви. Там обсуждали городские сплетни и новости. Потом молились. А потом весь город дружно шагал на рынок. Этот самый рынок примыкал к храму с тыльной стороны, и я увидела его только тогда, когда мы объехали единственное кирпичное здание в городе. На мой вкус, выглядел местный базар достаточно бестолково.
К торговому дню привозили товары из окрестных деревень. Довольно громко голосили тетки, продающие яйца и молочку. Где-то истошно визжала свинья. Телеги ставили прямо вдоль церковной ограды. Коней выпрягали и куда-то уводили снующие между суетящимися торговцами мальчишки.
Нашего рыжего конька тоже выпрягли двое подростков лет двенадцати: оба белобрысые, с отросшими, лезущими в глаза волосами, одетые в штопаные рубахи и штаны чуть ниже колен. Мне показалось, что это братья: больно уж они были похожи чумазыми моськами.
Сестра Анна, торопливо снимающая брезент с одного из поддонов, на мой вопрос пояснила:
— Не, не братья они. Который повыше росточком, тот хромого башмачника сын. А который пониже Фетка, тот прачкин сын. Завсегда они за нашей коняжкой следят.
Для торговли Анна достала спрятанный в телеге сбоку от стеллажей дощатый складной столик. Длинный нож, у которого уже прилично сточено лезвие, вынула оттуда же, порывшись на дне. Этот самый нож, очевидно, для красоты, протерла грязной промасленной тряпкой, поясняя:
— Ежли масличком смазать, меньше налипать на нож будет. Оно этак-то приличнее выглядит.
Тут же, на складном столике, рядом с горкой выложенными буханками, она поставила слегка помятую жестяную коробку с прорезью в верхней части – ту самую церковную кружку. Торопливо перекрестилась, пробормотав под нос молитву, и со словами: «Ну, помоги нам расторговаться, Осподь…», разрезала на четыре части первую буханку.