Самым поразительным было то, что никто из них не пытался со мной даже поговорить. Мужик, который был отцом прошлой Клэр, просто окинул равнодушным взглядом. Женщина, которая была матерью, старалась выглядеть презентабельнее в глазах монашки. И только девица, симпатичная и чернявая, окинула меня недобрым взглядом. Буханку отдали служанке, которая уложила ее в большую корзину рядом с яйцами и куском выглядывающего из заскорузлой тряпки соленого сала. Женщина-мать, неловко потоптавшись у прилавка, вздохнула, перекрестила меня и, так ни о чем и не спросив, двинулась за мужем куда-то в сторону.
Встреча вызвала у меня очень смешанные эмоции. Первоначальный страх перетек в откровенную растерянность. Они не жалели меня, не злились, а просто отнеслись, как к чужому, малознакомому человеку. Подождав, пока уймется сердцебиение и я смогу ровно дышать, тихонько спросила сестру Анну:
— А чего это они так? Как к чужой…
— Так ты, милая, теперь чужая и есть. Тереска вон, видишь, с мужем к ним приехала, почет оказала, к сватам на обед приглашение на обед привезла. А ты в баронский дом войдешь. Думаешь, баронесса твоя станет их на обеды приглашать? Они для нее голытьба, хоть и благородные. Ты, девонька, теперь отрезанный ломоть…
Больше я вопросов сестре Анне не задавала. Но нужно признать, что равнодушие семьи к судьбе Клэр меня потрясло. Покупателей становилось все меньше. Я сидела на месте возчика в телеге и думала: «Семейка, в которой я буду жить, она ведь, похоже, еще хуже. Если я забеременею и ребенка рожу, в такой обстановке его нормально не вырастить будет…».
Теперь все мои мысли сводились к тому, что мне нужно как можно больше узнать о внешнем мире и постараться сбежать. Выяснить, как безопаснее всего путешествовать. Раздобыть где-то документы, а для начала понять, есть ли они тут вообще. Найти средства на первое время. Я даже с интересом посмотрела на церковную кружку. Однако поняла, что те несколько монеток, что бросили в течение дня в коробку, меня точно не спасут.
В общем-то, итогом так напугавшей меня в начале встречи с семьей, было только усилившееся чувство тревоги и безнадежности. К концу торгового дня на телеге осталось штук шесть буханок хлеба. Однако Анна была довольна:
— Это славно сегодня расторговались! А остатний хлеб в печи просушим, и к весне сестрам сухарики будут. Чай, не пропадет добро. Да и осталось сегодня совсем чуть. Давай собираться, милая. Так ноги отекли у меня, аж жуть.
Мальчишкам, которые привели коня и помогли, сестра Анна выдала четыре яичка и чуть заветренную уже четвертушку хлеба.
***
С этого дня сидение в монастыре стало мне еще тяжелее. Однако хватило ума понять: если настоятельница заметит, что прогулки мой аппетит не увеличивают, то меня лишат и этого. Потому после ужина я сходила в трапезную и стащила оттуда миску. В неё я и стала перекладывать часть своей порции каши для сестры Броны. Хлеб я весь отдавала ей. Помня от том, какими руками месят это тесто, я не могла заставить себя взять в рот хоть кусочек.
Несколько дней сидения в швейной мастерской закончились тем, что порция сестры Броны начала увеличиваться каждый вечер. Я просто не могла впихивать в себя еду. Может быть, это и вызвало бы новый конфликт, но перед выходными ночью вновь пришла сестра Анна и забрала меня в пекарню.
Еженедельные визиты в город и разговоры с людьми были моей единственной отдушиной. По крайней мере, к середине лета я уже довольно бойко торговала сама, помня, кому и сколько нужно отрезать хлеба. Точно зная, каких семян можно взять горсть, а каких не меньше трех. С легкостью отличая свежие яйца от старых.
Сестра Анна, для которой моя помощь в торговле оказалась весьма весома, по ночам со вздохом говорила:
— Ложись-ка ты спать, девонька. Закваску я и без тебя поставлю, да и формы набьем сами. А уж утром, как хлеба грузить, я тебя и разбужу.
Дни бежали, похожие один на другой, разбиваясь только выездами в город. Я вроде бы смирилась с неизбежностью этой монотонной жизни, но вздрогнула, когда увидела в один из базарных дней уже начинающие слегка желтеть деревья и травы.
Осень накатывала быстро, какими-то острыми пиками. Еще на той неделе на всю рощу было едва-едва пара десятков желтых листочков, а сегодня золотилась она вся. С огорода спешно убирали урожай, и на сбор картошки выходили все монахини, в том числе и я. Это вносило некоторое разнообразие в монотонность жизни, но и приближало для меня ту самую страшную свадьбу.
Я стала хуже спать. Мне постоянно снился один и тот же сон. Там, во сне, я шла по сумрачному узкому коридору куда-то в темноту, а за мной сами собой закрывались стеклянные двери. Во сне я все время оглядывалась и успокаивала себя тем, что двери стеклянные и их легко разбить. Но чем дальше я шла, тем больше этих самых дверей оказывалось между мной и входом. Тем меньше света от входа пробивалось через десятки слоев стекла…
Глава 16
Вызов к матери настоятельнице не был для меня совсем уж неожиданностью. И услышала я ровно то, что ожидала услышать:
— Господин баронет привез тыквы, Клэр. Завтра в обители будет тыквенный суп, а послезавтра ты обвенчаешься в городском храме.
Я молчала, потому что искренне не понимала, что можно ответить. На секунду вспыхнула мысль о том, что я много раз за лето была в городе и теоретически могла бы убежать. Однако именно эти поездки и беседы с горожанами четко дали мне понять, что бежать некуда.
Эти люди не были злыми. Но они жили в мире четко прописанных законов и нерушимых правил. Тот, кто нарушал эти правила, становился изгоем. Беглянку никто не примет, ей никто не поможет. Я точно знала, что не смогу выжить в лесу даже летом. Я не умею охотиться. И пусть у меня хватит сил посадить огород, я просто не дождусь плодов с него: я умру с голоду. А жить, как ни странно, мне все еще хотелось, и пока самоубийство пугало больше, чем даже такое существование.
За это лето я лишись не только всех иллюзий, но, кажется, и всех моральных устоев. Если бы я могла украсть чтото, что дало бы мне свободу от монастыря и этого мира, я сделала бы это не задумываясь. Пожалуй, меня держали на плаву и не давали погрузиться в полное отчаяние только периодически всплывающие мысли о прошлой жизни.
Мне приходилось бесконечное число раз напоминать себе, что я взрослая неглупая женщина, пережившая в том мире довольно много. Выстоявшая после предательства мужа, настроенная на борьбу с раком и даже не испугавшаяся сказать «нет» Кольке Паяльнику. Может быть, это была и смешная победа, но все же она была. После моей смерти этот урод сядет.
А самое главное: перемежая острые моменты тоски и депрессии, во мне все еще сильно было желание жить! Было ощущение, что я не доделала что-то важное в той жизни, упустила что-то очень существенное. И терять этот доставшийся случайно второй шанс я все еще не желала.
На следующий день сестры с удовольствием ели тыквенный суп, а я смотрела в плошку и вспоминала, что терпеть не могу этот вкус.
Вечером меня повели мыться. Первый раз за все лето я не просто обтерлась влажной тряпкой, а действительно нормально вымылась. С волос сошло столько грязной воды, что я поразилась, как еще не обзавелась вшами. Маленькая мыльня, кстати, предназначалась вовсе не для всех сестёр. В нее, оказывается, пускали только по распоряжению матери настоятельницы и только в том случае, если мытье советовала сестра Ренилда. Ренилда ведала травяными запасами в монастыре и считалась кем-то вроде местной знахарки. Так что, как пояснила мне промывающая мою косу сестра Брона, мыльней пользовались три, редко четыре раза в год.
— Это ж и воды натаскать надобно, и дров сколько извести, чтобы в тепле помыться. Да и лекари бают, что ежли ащиту с тела смывать часто, то через поры болезни всякие проникают. Давно ли волна прошла. Говорят, от мытья излишнего она и началась.
Я вспомнила, что здесь волна -- это вовсе не в море. Это то, о чем рассказывала мне Лаура -- эпидемия.
Спала я на той же самой засаленной простыне. Ее поменяют, когда я уеду из монастыря. А вот с утра началась суматоха. Сразу после утренней молитвы пришла пожилая, незнакомая мне монашка, которая, расчесав мне косу, начала делать прическу. Состояла эта свадебная прическа из вплетенных в волосы каких-то черных нитей. От этого коса Клэр, и без того густая, стала толще раза в три и длиннее в половину. Старуха уложила ее венцом вокруг головы и сколола кучей шпилек.
Затем мне дали тонкую, похоже, батистовую сорочку. Следом вторую, из ткани поплотнее и с рукавами до локтя. Затем белую блузу из очень плотной шелковой ткани, а уже сверху зеленый сарафан из настоящего бархата. Очень толстого и рыхлого, с не слишком ровным ворсом.
— Сказывают, в этом сарафане сама баронесса замуж выходила!
Запах от ткани и в самом деле был несколько затхлый и неприятный, но возражать было бессмысленно. На ноги натянули белесые чулки, которые примотали кожаным ремешком чуть выше колена. Черные балетки, явно совершенно новенькие. И только потом накинули на меня полупрозрачную сетку вуали, прицепив к волосам теми же шпильками. Эту тряпку нельзя было даже назвать фатой. Она крепилась на макушке и равномерно опускалась до пояса со всех сторон – и сзади, и спереди.
В этом наряде мы отправились в часовню, где матушка настоятельница бдительно проследила, чтобы я не подкладывала ткань сарафана себе под колени.
— Не ровен час, испортишь дорогую вещь. Господь терпел, и ты потерпишь.
Через час, когда молитва закончилась, я разгибала колени чуть ли не со стоном. Самое неприятное было то, что кормить меня в этот день никто не собирался.
— Самая это что ни на есть примета верная, – ехидно заявила сестра Гризелда, когда я спросила о завтраке. – Ежли до свадебного обеда невеста хоть крошечку проглотит, нипочем счастья ей Господь не даст.
Вчера вечером я не могла есть чертову тыкву от нервяков, сегодня мне просто ничего не дали. Часам к семи, когда уже подали телегу, на которой монашки проводят меня к жениху в городской храм, от голода и волнения меня уже подташнивало.