— А много – это сколько?
— Ты умеешь считать?
— Да, господин барон, умею.
— До скольки?
— В смысле? А… – сообразила я. – До скольки надо. Вычитать и умножать я тоже умею.
— Это хорошо, просто отлично! Много – это больше пятидесяти. Кроме того, скотнице положена кружка молока в день, если есть корова. А если в хозяйстве держат овец, то с десятка овец дают три фунта шерсти в год. А на те деньги, что я тебе даю, ты сможешь нанять служанку, сразу же снабдив ее платьем, фартуком и чулками.
Несоразмерность труда и оплаты так потрясли меня, что я некоторое время молчала, а потом робко спросила:
— Господин барон, но ведь за одежду никто не захочет у нас работать.
Он удивленно вскинул брови и снова хмыкнул, недоуменно покачав головой:
— Мне странно, что девушка, умеющая готовить и обученная считать, совершенно не представляет, как вести хозяйство. Неужели ты не видела, как это делает твоя мама?
Слишком много врать мне не хотелось, но и ответить что-то было необходимо:
— Я из очень небогатой семьи, господин барон. И всеми расчетами занимался отец, а не мама. Потому я слишком мало знаю.
Мы еще немного помолчали, и я уже собиралась было уходить, когда мне в голову пришла одна мысль. Именно ее я и озвучила барону:
— Сегодня вечером я буду топить мыльню. Вы не хотите помыться, господин барон?
Старик улыбнулся и часто закивал, соглашаясь:
— Для меня это редкое удовольствие, Клэр. Я буду тебе благодарен, девочка.
Тем же вечером я первый раз видал, как барон медленно спускается по внешней лестнице. Я стояла у дверей мыльни, ожидая старика. Он крепко держался за перила и, прежде чем шагнуть на новую ступеньку, медленно и неуверенно ощупывал ее ногой, явно чего-то опасаясь. Лестница была довольно крутая, с грубыми деревянными перилами. С собой барон нес узелок с чистым бельем. Когда он вошел в мыльню, я из какого-то странного любопытства решила подняться и посмотреть на двор с одной из площадок лестницы. Заодно хотела постараться понять, почему он шел так странно. Может быть, ему не хватает опоры и стоит сделать дополнительные перила?
Осенью темнеет рано, а масляную лампу я оставила в мыльне для барона. Потому не сразу поняла, в каком отвратительном состоянии находится эта самая лестница. Весила я значительно меньше, чем высокий мужчина, но даже под моим весом расхлябанные и трухлявые ступени опасно прогибались и скрипели. Часть из них сильно шаталась: гвозди, похоже, были наполовину утеряны и держались дощечки на честном слове. Эта деревянная конструкция давным-давно требовала хорошего ремонта.
В вечернем полумраке я рассмотрела, что вся лестница крепится на вбитых в стену башни железных штырях, на которых держаться три металлических площадки-решетки, но сами лестничные пролеты полностью деревянные.
Ходить по ней было просто опасно. А ведь старик именно по этой лестнице несколько раз в день спускался в туалет: горшка в его комнате я не видела.
Может быть, я и влезла не в свое дело. Однако утром, когда понесла ему завтрак, задержалась в дверях и спросила:
— Господин барон, может быть, нужно не нанимать новую служанку, а заменить гнилые ступени? Или этих денег не хватит?
Барон отложил ложку и, повернувшись ко мне от стола всем туловищем, с некоторым удивлением спросил:
— Ты готова отказаться от дополнительных рабочих рук ради ремонта лестницы?
Я слегка раздраженно пожала плечами: вопрос показался мне бестолковым.
— Если под вами проломится ступенька, вы можете остаться калекой или вовсе погибнуть.
— Но ведь у тебя целый год не будет служанки, – он смотрел на меня, от удивления высоко подняв ко лбу седые кустистые брови. Кожа лба шла глубокими морщинами, и выглядел барон скорее забавно, чем опасно.
— Без служанки я обойдусь, а вот оживить вас не смогу. Мне кажется, нелепо сравнивать человеческую жизнь и дополнительные удобства.
Ответ барона был очень странным:
— Ступай, Клэр. Я буду завтракать.
Я пожала плечами и вышла.
Глава 29
Барон задержал меня, когда я вернулась за грязной посудой.
— У тебя много дел на сегодня, Клэр? – он сидел на кровати и явно ждал меня, отложив в сторону свое непонятное изделие из ниток.
— Я собиралась устроить стирку.
— Отложи, – это прозвучало как приказ, хотя и вежливый. – И я был бы благодарен, если бы ты приготовила нам горячий взвар.
«Взвар нужен ему не для того, чтобы согреться», – быстро сообразила я. В комнате у барона было тепло, потому что я каждое утро приносила ему корзину с дровами. И сейчас небольшой огонек дружелюбно потрескивал в камине дровами, изредка рассыпая ворох искр. Но сделать взвар было совсем несложно, да и стирку я согласилась отложить с удовольствием.
Конечно, первые дни после того, как я «построила» свекровь и Агапу, я чистила, белила и отмывала дом, как бы утверждаясь в своих правах хозяйки. Но это было чисто внешнее проявление некой самостоятельности. На самом деле я прекрасно понимала, что и дом этот не принадлежит мне, и вся власть моя совсем ненадолго. Вспоминая о том, как книжные попаданки разворачивали бизнес, я прекрасно понимала, что за год каких-то серьезных денег заработать просто не успею. А ведь через год вернется баронет…
Боюсь я этого мира или нет, но решать проблему своего выживания нужно сейчас. Решать, как уходить и где взять документы. Решать, где жить потом и на что именно жить. Барон казался мне самым вменяемым членом семьи, хотя бы потому, что явно недолюбливал жену и сына. Так что предложение на разговор я приняла не просто с радостью, а еще и с тихой надеждой: вдруг узнаю что-то важное, что поможет мне выжить?
Беседа с господином бароном начиналась медленно и сложно, со многими паузами. У меня не было оснований слишком уж доверять ему и сообщать, что я собираюсь сбежать от его сына. Он же, похоже, пытался определить, что я за человек: задавал вопросы о моем детстве, просил поделиться самыми яркими воспоминаниями о родителях и прочее. Я просто вынуждена была сообщить ему, что упала в монастыре с лестницы и сильно ударилась головой.
— Поэтому, господин барон, ни на один вопрос я ответить не могу. Я даже родителей собственных с трудом в лицо узнала, а уж как там в детстве было, почти совсем ничего не помню.
Некоторое время мы оба молчали – беседа не клеилась. Мне казалось, что барон тоже опасается меня, хотя я совершенно не понимала, как бы я могла ему навредить. С моей точки зрения, именно я была самым бесправным существом в этом мире, и вся моя внешняя власть держалась исключительно на сиюминутном страхе Агапа и баронессы. Как только они получат возможность сопротивляться, жизнь моя превратится в ад, если до этого времени я не сбегу. Излишками милосердия не страдали ни та, ни другая.
Пауза становилась тягостной, да и взвар в кружках уже остыл. И потому я, чтобы разбить неловкое молчание, спросила:
— Господин барон, а что это такое интересное вы делаете из ниток?
— Это сеть, Клэр. Рыболовная сеть.
Вот оно что! Теперь я уже и сам поняла, что это обычная сетка, только новая и свитая в толстенный жгут. Скорее всего, в жгут он ее свивает, чтобы она не путалась.
— Вы что, умеете ловить рыбу, господин барон? – это казалось мне сомнительным. Видел он, как я уже поняла, довольно плохо.
Барон как-то странно вздохнул и заговорил:
— Я не умею ловить рыбу, девочка. По первому морозу мимо баронства будет проезжать купеческий обоз. Путь их лежит в Хагенбург. А там, как известно, есть небольшой морской порт. Многие жители Хагенбурга занимаются рыбной ловлей. Да и у самого герцога есть два баркаса, которые выходят на ловлю для его кухни. Так что рыболовные сети я продам купцам и на эти деньги смогу покупать себе дрова и все другое, что понадобится.
Я зацепилась в его речи за слово «себе». В смысле: “покупать себе дрова”?! А семья что, не давала ему дров зимой?!
— Вы говорите так, господин барон, как будто все вокруг, в том числе и дрова во дворе, не принадлежат вам.
После моей фразы барон замолчал и надолго. Я уже чувствовала некоторую неловкость и думала о том, как бы забрать посуду и тихонько уйти, однако он, видимо, что-то решив для себя, заговорил и говорил долго:
— Когда меня ранили, и я потерял глаз, то сразу отправился домой. Рудольфу тогда было двенадцать лет, и без меня землями управлял бурмистр. Это был старый еще отцовский слуга, и хозяйство более-менее было в порядке.
В дороге я сильно простыл и когда приехал, долгое время болел. Именно тогда и стал слепнуть на второй глаз. Так медленно, что даже заметил не сразу. Первой мое бельмо заметила Розалинда…
Барон замолчал, и я, не выдержав, спросила:
— А дальше? Что было дальше?
— Много всего, Клэр, очень много… Сперва, года через три, умер старый бурмистр. Как раз была очередная волна и бедняга не перенес болезнь. Как, впрочем, и многие другие, – барон перекрестился. – Сам я уже толком не мог объезжать земли и следить за порядком. Пробовал брать с собой Рудольфа и учить, – старик огорченно покачал головой и завершил фразу: – Только толку с того не было. Он не хотел понимать, что нельзя отбирать у смердов все. Что если отобрать больше, чем положено, семья вымрет. И в следующем году налог взять будет не с кого. Кроме того, ему тогда исполнилось семнадцать, и крестьяне были страшно недовольны, что он насилует женщин. Однажды его поймали и жестоко избили… – старик вздохнул и поморщился. Вспоминать все это ему явно было тяжело.
— Тогда дело дошло до бунта, и были вызваны герцогские войска, потому что сам я не справлялся. С войсками приезжал младший сын герцога, маркиз Бритон. Этот юнец понимал в хозяйстве еще меньше Рудольфа. Маркиз повесил почти полтора десятка крестьян. И люди стали уезжать с моих земель. Но уезжать стали потом. А сперва маркиз заставил меня подписать доверенность на управление землями на мою жену, с последующей передачей земель Рудольфу. Розалинда всегда защищала сына от любого наказания и даже в первый год, до достижения им совершеннолетия, он творил, что хотел. Конечно, баронство быстро стало приходить в упадок. Какой-то год выдался совсем уж голодным. Мы много скандалили тогда и договорились о следующем: мне берут слугу, который везде станет меня сопровождать и рассказывать, что видит. А я буду решать, сколько и чего можно взять, что сажать на наших личных участках и сколько из урожая можно продать. Рудольф был не слишком доволен таким решением и гневался и на меня, и на мать. Но Розалинда понимала, что иначе мы совсем разоримся.