настоящим сокровищем: он не только быстро и аккуратно заколол свинью и подвесил ее, чтобы стекла в ведро кровь, но еще и совершенно ювелирно разрубил затем тушу на куски удобного для нас размера.
— Эх, госпожа Клэр, была бы коптильня, какие бы ребрышки можно было изготовить! Ну, ничего-ничего, ежли Господь даст, летом вот в том от уголку обустроим. Опять же и хранится копченое куда как дольше.
Этот день, а также следующий, кухня напоминала собой небольшой филиал ада. Медленно парил на огне огромный котел, в котором плавали разделанная голова, все голени и куски рульки. По моей просьбе Нина споро ощипала двух старых кур, и их костлявые тушки также были брошены в будущий холодец.
Ханс промыл кишки, которые я потом перемыла лично: просто во избежание…
Нарубить ножами мясо на колбасу было самым муторным и сложным. Но поскольку Нина не отлынивала и не бурчала «да зачем бы такое придумывать!», то и с этим нужным делом мы справились. К концу второго дня мы дружно намывали кухню, оттирая щеткой с каменных плит жирную пленку.
Остывали на улице, прикрытые сверху чистой тканью глубокие миски с холодцом. Даже если свекру и свекрови не понравится это блюдо, то четвертушка такой порции, брошенная в горшок с похлебкой или кашей, превратит блюдо в потрясающе вкусную еду.
Часть свиного жира я перетопила, с улыбкой вспоминая господина Люке и его рассуждения о «благородстве» смальца. Шкварки подсолила и сложила отдельно, а в вытопленный золотистый жир кинула кольцами колбасу и, дождавшись, когда колбаски зазолотятся, оставила остывать на улице прямо в этом жиру. Так они сохранятся достаточно долго. Помнится, у бабы Маши мы ели такие колбаски даже ранней весной. Главное – не ползать в горшке с салом руками.
Часть свинины была порублена вместе с хрящами небольшими порциями. И хотя Ханс утверждал, что так никто не делает и лучше морозить одним большим куском, я предпочла свой метод хранения. Морозы стояли нешуточные. Каждый раз потом слегка размораживать кусок, чтобы отрубить небольшую порцию – не лучшее решение.
Ящик, плотно набитый завернутыми в чистую холстину ломтями сала, я держала в тепле кухни три дня. Никаких особых пряностей не использовала: соль, немного черного перца и куча чеснока, а также щедрая щепотка укропного семени. Именно оно будет изюминкой и придаст салу шикарный вкус.
Но больше всего, как ни странно, все оценили кровяную колбасу и прессованный свиной желудок. Кровяную колбасу я делала сама, в очередной раз с благодарностью поминая бабу Машу и ее деревенское хозяйство. Я точно знала, сколько молока нужно влить, сколько пшенки насыпать, а сколько добавить мелко рубленного сала, чтобы колбаса получилась вкусной и сочной. Было чуть страшновато забыть какую-то деталь, но я справилась.
Желудок же я нафаршировала кусочками печени, легких и парой ложек рубленого сала. Затем отварила и на ночь положила под пресс. А уже утром подала к столу тонкие ломти лакомства. Оценила даже вечно недовольная госпожа Розалинда.
Глава 37
После хлопот со свиным мясом, накормив семью деликатесами, я взяла день отдыха, попросив Нину отнести завтрак барону. Еды наготовлено было достаточно для того, чтобы я дня два-три не вставала к плите. Поэтому утром я просто отсыпалась и валялась в кровати почти до обеда, изредка потягиваясь под теплым одеялом и размышляя о том, что и как лучше организовать.
Никогда особо Марьей-искусницей я не была. Однако в детстве, как и многие школьники, ходила то на кружок мягкой игрушки, то пела в хоре, то целое лето училась вязать макраме. Разумеется, все это были сиюминутные увлечения, которыми я никогда не занималась серьезно. Но худо-бедно какие-то основы у меня были. Помнится, в девятом классе я даже связала в подарок маме рукавички.
Вязаных вещей, пусть и самых примитивных, я видела здесь достаточно. А вот, например, кружева почти не было. Я знала, что существует множество видов кружевных изделий: от вологодского до фриволите и ирландского. Но сама никогда не училась и даже, наверное, не смогу отличить один вид от другого. А вот с макраме все было немного проще. Кое-какие узлы я помнила до сих пор. Кое-что смогу восстановить. А если чтото понадобится дополнительно, просто придумаю.
Кроме всего прочего, макраме не требовало каких-то особых инструментов или сложных механизмов. Ножницы, самая примитивная линейка, ну и шнуры или нити разных цветов и размеров. Больше, в общем то ничего и не нужно.
Конечно, хорошо бы иметь цветные стекляшки: всякие там бусинки, кабошончики и прочую блестящую ерунду.
Но уверена, что такие игрушки будут не по карману простым крестьянкам и горожанкам. Я же, если хочу найти именно массового покупателя, должна ориентироваться на местный рынок. Уж что-что, а всяких рекламных фокусов от коммерческого отдела на работе я насмотрелась и наслушалась досыта. Так что прекрасно понимала: мои будущие покупатели небогаты, но тоже хотят “красивое”.
К обеду я все-таки встала: голод не тетка. Прихватила на кухне лепешку и кусочек остывшей свинины.
Задумчиво загрызла бутерброд. Вернулась в трапезную и выслушала от свекрови бурчание на тему: “Дрыхнешь весь день, бездельница ленивая!». Спорить не стала, размышляя о своем.
До сих пор, с того момента, как заставила свекровь двигаться, я совершенно не задумывалась, чем занимается тетка целыми днями. Мне-то работы по дому хватало всегда. А ведь она за целый день только дважды – утром и вечером – ходила к туалету, чтобы вынести собственный горшок. А! Ну и еще утром заправляла постель. Чем же она занималась все остальное время? Решив ненадолго отложить свои дела, я присела рядом с баронессой и спросила:
— Госпожа Розалинда, вы очень скучаете по хлебу?
Она раздраженно фыркнула и привычно начала:
— Издеваешься?! Ну ничего-ничего… сынок вернется…
— Сейчас нет метелей. И если вы дадите мне деньги на хлеб, я охотно схожу в город сама или попрошу Нину.
— Еще не хватало, чтобы я на продукты да деньги тратила! Для этакого дела в семье мужчины есть!
Ну, или денег у нее не было, или же она просто не хотела их тратить. Однако то, что она по-прежнему хочет видеть на столе хлеб, обнадеживающий результат. Возможно, если я покажу ей, как зарабатывать, она не станет отказываться. Но для начала требовалось разжиться нитками. Перед ужином я навестила барона. В этот раз с корыстной целью.
Свекор мне откровенно обрадовался:
— Хорошо, что ты зашла, Клэр. Я спрашивал Нину: опасался, что ты заболела.
— Нет, господин барон, со мной все хорошо. Но у меня есть к вам просьба.
— Слушаю.
— Я хотела бы попросить у вас немного ниток. Тех самых, из которых вы плетете сети.
Брови барона удивлением изогнулись, но он не стал спрашивать или возражать, а, покопавшись в том же самом мешке с мягким хламом, достал большой клубок витой серо-желтой нити и протянул мне. Я поблагодарила и, опасаясь расспросов, поторопилась сбежать.
Цвет нити изрядно расстроил меня. Он был однотонный, но как будто грязный. Клубок был достаточно велик, поэтому я отрезала с десяток кусочков сантиметров по пятнадцать каждый и отправилась на кухню, чтобы посмотреть, что можно сделать с цветом.
Для начала я просто постирала пару ниток, окунув их в щелочной раствор. Серость ушла, а вот желтизна, пусть и легкая, к сожалению, осталась. Зато я убедилась, что стирка никак не повлияла на прочность нитей, и потому постирала все остальные. Нина, которая перебирала пшено у окна, с удивлением смотрела на мои манипуляции.
Наконец набралась храбрости и спросила:
— Госпожа, а что это вы такое непонятное делаете?
В это время я вываривала пару нитей в миске с луковой шелухой.
— Я хочу посмотреть, чем можно покрасить нити.
Нина удивленно пожала плечами и сказала:
— Так всем подряд красят, госпожа. Только потом надобно цвет-то закрепить. Вот, смотрите-ка… – Нина потянула пальцами край собственной коричневой блузы. – Это вот я сама старой свеклой красила.
Я присмотрелась: цвет был не слишком насыщенный и, честно говоря, скучноватый. У местных в одежде вообще не хватало ярких цветов. Раньше я об этом не задумывалась. Но если вспомнить одежду горожанок, то получалось, что основные цвета: желтовато-песочно-бежевые и желтовато-коричневые. Иногда встречались бледно-зеленые или бледно-голубые. Но они, как правило, появлялись в одежде более-менее состоятельных людей. Яркие цвета и привозные ткани были доступны только местной аристократии и самым богатым горожанам.
Однако в любом случае Нина знала о местных красителях гораздо больше, чем я. Так что, вытащив две своих ниточки из кипящего раствора, я отложила остальные, подсела к служанке за стол и, придвинув к себе часть крупы, чтобы не сидеть просто так, скомандовала:
— Рассказывай!
Часть растений, о которых говорила Нина, я даже знала. Правда, очень небольшую часть. Но поскольку тяга женщин к красивому была неистребима, а привозные цветные ткани стоили слишком дорого и были крестьянкам не по карману, всю одежду испокон веков они красили себе сами. В ход шло абсолютно все: кора и листья, цветы и корни растений, ягоды и корнеплоды, а также соль, вино и уксус.
— Ежли, госпожа, вы ягодами пользуетесь, то тогда надо крепкий соленый раствор. А ежли овощами красите, хоть бы даже и той же свеклой, это уже уксус потребен. Ежли в энту свеклу уксуса добавить, цвет куда как красивше будет. Только, сами понимаете, уксус – это для господ, больно оно дорого выходит. А уж на покраску такое добро потратить и вовсе немыслимо! У нас на селе модница есть одна, Гадула по имени. Все хотела блузку яркую, прям барскую. Так она прошлый год по осени, как на рынок торговать ездила, денег утаила от мужа и уксуса себе прикупила. А только ведь он пахнет сильно, госпожа Клэр! Вот дождалась она, пока муж-то ейный в соседнюю деревню на подмогу родне ушел. Почала она кофту красить, а тут раз – и мужик-то вернулся – струмент, сказывают, забыл дома. Как он унюхал это дело, да как огневался на неё! Ой, что было! Он со злости-то ее за косу схватил и в тую миску мордой тыкать начал! Да не один раз и не два, госпожа Клэр, – Нина беззлобно улыбалась, вспоминая историю. – Оно и в самом деле, цвет оченно красивый получается. Только вот почему-то все лицо у нее пятнами розовыми пошло. Наши-то смеялись все и сказывали, что, видать, ей вытираться не нужно было, тогда бы и цвет ровненько лег. Гадула потом неделю дома сидела, выйти боялась. Но разве от суседей что спрячешь? Её по деревне до сих пор Красной Гадулой кличут.