Госпожа Розалинда снисходительно глянула на меня, очевидно поражаясь моей глупости, и фыркнула:
— Какая еще любовь?! Просто я от роду умной была, да Господь мне красоты щедро отмерил. Да и папенька у меня не промах был! А Конрад… – она снова фыркнула еще более презрительно и замолчала.
Любопытство грызло меня, как маленькая назойливая мышь в углу за печкой: скрипит, шуршит, покою не дает, а удалить нет никакой возможности. Я шустро работала пальцами, выдергивая из надрезанного шва кусочки ниток и как бы между делом задала очередной вопрос:
— А господин барон, наверное, тогда завидным женихом был?
— Еще бы не завидным! Это же после войны было, мужиков и вовсе повыбило. Родители ему аж двух невест на выбор присмотрели. Из тех, что и с титулом, и с приданым. Да он и сам по молодости-то не беден был. С войны вернулся, аж четыре телеги добра привез! Там и ткани были дорогущие, и всякое по хозяйству, да и денег. Мать-то его в церкви похвалялась, что Господь сынка сберег и наградил щедро. Я тогда-то на него внимание и обратила.
— А он на вас?
Свекровь захихикала и веселилась так долго, что аж слезы на глазах навернулись. Задыхаясь, толстуха вытирала глаза пальцами и, слегка отдышавшись, пояснила:
— Да ведь мужики-то все на один манер сделаны. Если ты глазки перед ним опускаешь, да трепещешь, да лучшим боком к нему повернешься, вроде как ты вся нежная и боязливая, и никакой у тебя защиты – так на это они и клюют. О-то мне то колечко принесет, то сережки, а то и на платье отрез, чтобы я, значит, ручку дала поцеловать.
Стихи мне еще читал, недотепа! А я-то только подарки беру, а сама ему отвечаю: «Никак нет, господин Конрад, только все после свадьбы можно…». А сама этак жалобно вздохну, чтоб грудь ходуном ходила… Подарки-то дорогущие, что бы и не поводить богатея за нос?! Отец-то мой и заприметил, что больно часто он мимо нашего окна бегает да со мной любезничает.
Она задумчиво повздыхала, вспоминая те времена, и машинально продолжила:
— Конрад с родителями поговорил… Ну, конечно, ругались они сильно. Он бы, может, и не пошел против их воли, а только папенька-то мой, упокой Господи его душу, сам меня и надоумил. Конрад-то от роду малахольный был и ко мне в окошко вечером в жизнь бы не полез. Все ему нужно было, чтобы по закону да по правилам.
Только и стоял под окном и вздыхал, а меня глядючи. А я то вглубь комнаты отошла, чтоб ему не видно было, да вскрикнула, да вроде как упала… – свекровь снова захихикала. – А он-то, герой этакий, сразу спасать кинулся.
Там и лесенка недалеко стояла садовая, к стене прислоненная, вот он лесенку-то тащит и приговаривает: «Сейчас-сейчас, любовь моя!», а я лежу на полу в уголке и вроде как постанываю, чтобы, значит, не расхолодить его. Как он ко мне в комнату забрался, да на колени возле меня встал, тут-то папенька с соседями свидетелями и зашел в комнату.
— А дальше?
— А что дальше? Пристыдили его, да и на повозку нас усадили. Благо, все готово уже было, даже и кони запряжены. И папенька нас самолично до соседнего города отвез. Там нас и повенчали быстренько. В том храме-то отца моего родич прислуживал. Ну, конечно, папеньке приплатить пришлось, святому-то отцу, не без того…
Свекровь взялась отпарывать атласную ленту с какой-то старой блузы, продолжая свой рассказ:
— Оно конечно, свекровушка-то недовольна была и лютовать пробовала. Только Конрад меня в обиду никогда не давал.
— А ваш свекор — отец господина барона?
— Так ему уже за шестьдесят было, он только в кресле у камина и мог сидеть: раны старые болели, так для него даже летом камин жгли. Ну а потом я Рудольфа родила, свекровь и вовсе притихла. А как сыночку год стукнул, так они оба в одно лето и убрались. Волна была тогда, народу много перемерло. Вот и стала я баронессой, а Марилда-то еще баронеттой лет шесть ходила! Мужья-то наши еще по войне малость знакомы были. Ну а как через нас породнились, так и повелось, что год они к нам в гости, а год мы к ним. Последние лет пять, правда, все больше они приезжали. Больно уж мне дорогу тяжко выносить. А это Рождество, стало быть, никаких гостей и не будет.
История, которую я выслушала, в целом была довольно мерзкая. Как я понимаю, никакой любви у свекрови к мужу отродясь не было. Как ни странно, я вдруг обнаружила в глубине души, что испытываю к этой тетке некое подобие жалости. Получается, в ее жизни не было никаких радостей, кроме рождения сына, новых платьев и обильной еды. А то, что она вынудила барона жениться на себе…
Ну так и в моем мире подобных историй было достаточно. И женщины загоняли в ЗАГс мужчин пузом, и мужчины-абьюзеры, прикидываясь до свадьбы восхитительными джентльменами, доводили своих невест до штампа в паспорте и только потом сбрасывали маску.
На меня нахлынуло странное ощущение грусти: от веку к веку и даже от мира к миру люди остаются одинаковыми.
Занимаясь тряпьем свекрови и кроя лоскуты так, чтобы получилась наиболее удачная модель, я не забывала про свой крошечный бизнес. Каждый вечер я делала две-три пары сережек или же пару браслетов, а в воскресенье, отдав Нине для тепла свою суконную накидку, отправляла ее на рынок. Сарафанное радио работало весьма успешно, и каждая следующая выручка была процентов на двадцать-тридцать выше предыдущей.
На то, чтобы дошить платье, у меня ушел почти месяц, и к Рождеству я уже понимала, что не справляюсь с количеством товара. Надо было решать: брать ученицу или же думать о чем-то другом.
Глава 42
До Рождества оставалось восемь дней, и госпожа Розалинда, предвкушающая поездку по гостям и даже, может быть, небольшой прием в нашем доме, собирая подарки, изрядно суетилась и беспокоилась.
Надо сказать, что за это время наши отношения не то чтобы потеплели, но стали вполне комфортными: свекровь больше не пыталась прогнуть меня, нахамить или оскорбить. Срывалась иногда, конечно, из-за собственного характера, но тут же отступала. Так что я даже не удивилась, когда за завтраком баронесса завела разговор о подарках:
— Надо бы соседям что-то придумать. Что-то такое небольшое: что и в руках не видно будет, но и не совсем ерунду. А то, допустим, Дорджина такая: мы ей что-то добренькое подарим, а она пустяком отделается! А ежели подарок маленький, а она ерунду сунет, можно и вовсе его не доставать.
Надо сказать, что подобные рассуждения просто вымораживали мне душу. Это ведь не одна свекровь такая. Если послушать ее рассуждения, получается, здесь вообще все люди друг к другу вот так относятся: заполучить себе побольше, а отделаться пустяком. Успокаивало только то, что и барон, и Нина, и даже Ханс производили впечатление нормальных, вменяемых людей.
Между тем баронесса продолжала смотреть на меня, ожидая ответа. Я легко пожала плечами, как бы показывая, что советчик из меня так себе. Однако из вежливости спросила:
— Скажите, госпожа Розалинда, а что обычно дарят друг другу на Рождество?
— Ну, Рождество все же не свадьба. Тут подарки попроще будут. Можно мешочек пряной травы, можно свечу, ежели, например, она белого воска. Ткань или там, допустим, кружево – это сильно уж дорого. А вот ленточку атласную для косы девице подарить – самое оно.
— Госпожа Розалинда, а подарки дарятся от человека человеку или же от семьи семье?
— Конечно, от семьи семье, – с недоумением глянула на меня баронесса. – Это ежли семья большая, да никуда в гости не едут, да и у себя не принимают… ну, тогда дарят от человека человеку. Тебе же сестры что-то дарили? – с некоторой подковыркой спросила она.
Помня о том, что родная семья настоящей Клэр была довольно нищей, подначку я уловила, но отвечать ей не стала. Посмотрела пристально в глаза и, дождавшись, когда она почувствовала себя под моим взглядом не слишком уютно, задумчиво произнесла:
— Госпожа Розалинда, а как вы думаете, о чем говорит пословица: «Не плюй в колодец, пригодится воды напиться.»?
Вспомнив, что со мной придется контактировать еще месяцев восемь, а то и девять, баронесса слегка смутилась и торопливо заговорила, желая замять ситуацию:
— Так вот, что бы такое придумать, чтобы и не дорого, и хорошо? Я тут на Нине сережки видела, красивые. Она сказала, что такие только ты умеешь делать, – и свекровь замолчала, внимательно глядя на меня.
Торопиться с ответом я не стала, потому что мне пришла в голову не слишком приятная вещь: «Последний раз я нормально разговаривала с бароном, когда пришло письмо… Это получается, почти месяц он в одиночестве. И даже сейчас никаких разговоров о празднике не ведет. Кроме того, он слепой, но не глухой. Наверняка иногда слышит, сколько я стала общаться с баронессой. Нехорошо получается…». Так что свекрови я ответила просто:
— Я подумаю, – в конце концов, я всего лишь невестка. И подарки от семьи вообще не моя забота. Еще раз глянула на ее оплывшее лицо и решила: даже если возьмусь сплести подарки, то сделаю это не бесплатно: наверняка у свекрови есть вещи, которые могут мне пригодиться.
Поэтому, торопливо закончив завтрак, я поспешила в комнату барона за грязной посудой. Но уходить сразу не стала, а спросила его:
— Господин барон, до Рождества осталось всего ничего. Может быть, что-то из вашей одежды нужно привести в порядок? Нам придется ехать в храм на праздничную службу, а потом будут визиты к соседям… Так что подумайте, что из одежды вам понадобится, – и через небольшую паузу добавила: – О таких вещах, знаете ли, лучше побеспокоиться заранее.
Барон никогда не выглядел слишком эмоциональным человеком. Поэтому заслезившиеся глаза напугали меня.
Некоторое время он молчал, а потом сипловатым, каким-то сдавленным голосом спросил:
— Ты хочешь вывезти меня в город, Клэр?
Вспомнив, как относились к нему собственные жена и сын, я поняла, почему он так спрашивает. Однако прикинулась бестолковкой и с удивлением в голосе спросила:
— Ну а как же иначе? Мой муж в отъезде, и сейчас вы хозяин этих земель.