Сестра Рания хлопнула сухонькой ладошкой по столу и ответила:
— Служанкой там или не служанкой – не вашего ума дело! Только Господь может порешить, кому и что предназначено! А ежли не замолчите, лично попрошу матушку настоятельницу на конюшню вас отправить.
Не знаю, почувствовали ли тетки мое внутреннее настроение, мое желание оказать сопротивление, или действительно их разговоры надоели всем, в том числе и сестре Ранни, однако эта маленькая победа доставила мне большое удовольствие. Весь остаток дня я шила, не всегда вспоминая о том, что улыбку с лица нужно убрать. Обе злоязыкие бабки косились на меня, но пока свои гадости держали при себе.
Сегодня я осмелела настолько, что у сестры Агнии, которая приносила мне с кухни обед, спросила:
— Сестра, а матушка настоятельница не заругается, что вы меня до сих пор отдельно кормите?
— Зачем бы ей ругаться? Это же она сама так и повелела, – с удивлением ответила мне Агния.
— Странно. Я вроде бы и в обморок больше не падаю, и здоровье поправилось уже: все шишки и царапины прошли. – говорила я как бы и не сестре Агнии, а просто в воздух, не показывая, насколько меня интересует ответ.
— Так ведь ты, Клэр, когда под ноги то баронету бухнулась, он матушке того… выговорил... Заявил, что вклад внес, как положено, а ты неделя от недели все тощее и тощее. Конечно, в монастыре матушка сама все решает, но и с баронетом ссориться ей не с руки. А ему, понятное дело, молодуха покрепче нужна.
«Получается что меня откармливают, как рождественского поросенка.», – про себя хмыкнула я.
Днем раньше такая мысль, пожалуй, вызвала бы у меня огорчение, а может быть, и слезы. Сейчас же она меня поразила своей нелепостью. После ночных размышлений, после того, как я приняла решение не помирать раньше времени, а хотя бы попробовать сопротивляться, такое сравнение показалось даже забавным. Тем более, что очень кстати я вспомнила выражение «подложить свинью».
«Похоже, я просто вынуждена буду стать той самой свиньей! Нельзя же разочаровывать семью жениха!». На самом деле я бравировала. И страшно мне было по-прежнему. Однако я старалась выгнать из головы любые пораженческие мысли. Пусть даже и такими нелепыми шуточками. Все лучше, чем терпеливо дожидаться, пока меня плетью начнут воспитывать.
Последнее время я ела довольно плохо, оставляя в миске больше половины каши. Да еще, похоже, сегодняшним разговором несколько встревожила сестру Агнию. Во всяком случае, перед вечерней молитвой меня вызвали к преподобной матери.
Сестра Ренилда, которую все считали помощницей преподобной матери, лично зашла за мной в мастерскую. Принимала меня настоятельница в своей личной келье. Я, признаться, знатно обалдела оттого, как удобно устроилась дамочка.
Одна кровать со взбитой периной и роскошным атласным одеялом чего стоила! Конечно, на мой взгляд, все это смотрелось этаким сельским гламуром: и широкий кружевной подзор у кровати, и огромная кружевная же скатерть, покрывающая стол, и не слишком удобные стулья которые, тем не менее, блистали свежей позолотой по узорчатой резьбе. У нее даже висели бархатные шторы! Да и толстенный ковер с нежно-голубыми розами по бордовому полю стоит, я думаю, целое состояние.
Только сейчас я обратила внимание на то, что ряса матушки хоть и похожа покроем на все остальные, но сшита явно не их такого дерюжного материала, как рясы других сестер. Натуральный шелк ложился мягкими и красивыми складками и служил прекрасной подложкой для ее наперсного креста.
Настоятельница сидела у стола, попивая чай из расписной фарфоровой чашечки. Мне сесть никто не предложил, да я и побаивалась ее, чувствуя гадючий характер, потому молча стояла в дверях и смотрела в пол.
— С кухни доложили, что ты очень плохо ешь.
Поскольку никакого вопроса задано не было, то я продолжила смотреть в пол и молчать.
— Ты оглохла?
— Нет, я вас хорошо слышу, только ведь вы, мать настоятельница, ничего спрашивать не изволили.
— Почему ты оставляешь еду в миске? – если она и испытывала раздражение, то скрывала его мастерски: голос был абсолютно ровный и безэмоциональный.
— У меня нет аппетита. Я совсем не бываю на свежем воздухе, госпожа настоятельница. Я и дома, когда болела, ела плохо.
Пауза была долгой. Возможно, она ждала, что я скажу что-то еще или, может быть, попрошусь на прогулку. А я по-прежнему стояла, наклонив голову. Смотрела в пол и испытывала странное удовольствие, почти злорадство оттого, что эта старуха не может меня разгадать. Она никогда не узнает, что я не настоящая Клэр. Получается, я все-таки сумела ее хоть в чем-то обхитрить!
Вроде бы умом я и понимала, что это ненастоящая победа. Но даже эти крошечные капельки подбадривали меня и как бы указывали мне путь: где-то хитростью и обманом, где-то знаниями, которые у меня остались от прошлой жизни, а где-то, возможно, придется научиться чему-то новому. Меня всё ещё пугал это малопонятный мир, но, по крайней мере, у меня появилась маленькая вера в то, что я, возможно, справлюсь.
— Завтра с утра сестры поедут в город, повезут хлеб на продажу. Отправишься с ними помогать. Поняла?
— Я все поняла, госпожа.
— Ступай.
Глава 12
О том, что монастырь торгует в городе хлебом, я уже слышала. Но как-то вот не обратила внимания на этот факт. Типа: «торгуют и торгуют, что здесь такого?».
Ворочаясь вечером на жесткой коечке, я думала о том, что посмотреть такой цех будет любопытно. Все же хлебным технологом я проработала много лет, пережила два полноценных переоборудования цеха и прекрасно знала, что и как должно идти. Так что мне, пожалуй, будет даже любопытно взглянуть на их работу.
Задолго до молитвы, а мне показалось, что даже еще до полуночи, за мной пришла незнакомая сестра.
— Тс-с-с! – она склонилась надо мной, держа в руке маленький огарок свечи. – Не шуми, соседку разбудишь. Собирайся, пора уже, – шепотом проговорила женщина.
Здание хлебопекарного цеха, или мастерской, как его здесь называли, стояло вплотную к каменной ограде. Довольно далеко от жилых помещений. При свете луны мы пересекли задний монастырский двор. Когда скрипнула дверь, меня охватил такой знакомый, родной и привычный, но уже слегка забывающийся запах. В нем сплетались кисловатые нотки дрожжей, стойкий запах черного хлеба, свежей сдобной выпечки, немного ванили и мучной пыли.
Сестра, которая меня разбудила, разговаривать начала только в помещении цеха:
— Меня сестрой Анной кличут. Вот смотри и научайся: вот тут закваска. Сейчас мы две трети отберем. А туда добавим муки, и как новый хлеб понадобится, у нас опять ее достаточно будет.
В цехе кроме нас было еще несколько человек. Само помещение было устроено почти правильно. Слева была клетушка, где я увидела два разных сита. Одно стационарное, крепящееся к массивной деревянной конструкции. Покачивая такое сито, можно было сразу просеивать довольно большое количество муки. Она аккуратно ссыпалась в нижний короб. Второе сито было самым обыкновенным и отличалось от привычных кухонных только формой. Оно было квадратным и достаточно маленьким, чтобы можно было потрясти просто в руке.
Зашли мы с улицы явно в ту комнату, где происходил замес теста: на больших устойчивых столах находились крупные емкости, где и будет подходить опара. Разумеется, термостатная камера отсутствовала. Это и понятно: нет здесь у них возможностей строго поддерживать заданную температуру. А в правую сторону от меня располагалось большое помещение с довольно длинной печью.
Ни места, чтобы переодеться, ни положенной спецодежды, закрывающей и волосы, и все тело, здесь, конечно, не было. Более того, сестры даже не скинули рясы, а просто нацепили сверху грязноватые серые фартуки и закатали рукава выше локтей.
Я про себя подумала: «Лучше бы я сюда и не заходила. Сейчас я увижу, как они пекут хлеб, а потом просто не смогу его есть. Они ведь даже руки помыть не собрались!». Меня внутренне передернуло от воспоминаний о вкусном белом хлебе, который я получала каждый день. А ведь этот хлеб пекли для стола матери настоятельницы, только и ради нее руки никто мыть не собирался. Нравится мне или нет, а только пришлось держать рот на замке и не лезть со своими ценными указаниями.
Четыре монашки, которые занимались замесом теста, были достаточно молодые, лет двадцати пяти-двадцати семи, крупные и мускулистые. Похоже, мать настоятельница понимала, что это тяжелый труд, и отбирала для него самых сильных.
Женщины эти, вымешивая тесто и изредка переговариваясь, на меня не обращали внимания вовсе. Ни одна из них ни моего имени не спросила, ни своего не сказала. Возможно, я им не понравилась, а может быть, они просто считали себя мастерами, а меня – случайным зрителем. Тем не менее без дела я не сидела.
Отлив сколько потребуется закваски, сестра Анна всыпала в три горшка по большой плошке муки, долила воды и, подав мне веселку, велела:
— Ты, Клэр, бери и размешивай. Мешай так, чтобы все комочки разбились. Чем ровнее закваска будет, тем быстрее потом хлеба подойдут.
Думаю, под словом “ровнее” она подразумевала однороднее.
Больше всего меня удивило, что для замеса женщины использовали только ржаную муку. В общем то, даже по советскому ГОСТу в ржаную муку нужно добавлять пшеничную. Тем более, что, судя по оставшемуся в большом сите мусору, женщины замешивали обойную муку.
Размешивать закваску было нетрудно. Монотонная, не требующая мыслей работа. Я на мгновение прикрыла глаза, вспоминая: «мука обойная: для получения используют зерно с оболочкой, в составе допускаются отруби и частицы зародышей пшеницы. Это всегда мука грубого помола, и при просеивании через крупное сито остаются частицы одного размера. Самые крупные куски оболочки убираются.».
Еще с институтских времён я намертво запомнила все сорта муки и способы ее получения. Даже на взгляд могла отличить обдирную* от цельнозерновой**. Я прекрасно знала, какие сорта муки и в каких пропорциях нужно смешивать, чтобы хлеб получился отличным. То, что месили сейчас женщины, вызывало у меня только недоумение.