–И при этом мистер Бартон Джеймс настаивал на абсолютной невиновности подозреваемого?– Питт был поражен. Такое просто не поддается разумению.– Но, может быть, мистер Стаффорд решил вернуться к делу в связи с некомпетентностью защитника на том обвинительном процессе? Конечно, сейчас нельзя исправить допущенные ошибки. Единственными, кто мог бы сказать точно, была ли драка и что вообще произошло, были Блейн и Годмен, а они оба мертвы.
–Совершенно точно,– скорбно заметил Прайс.– Боюсь, все это – лишь досужие рассуждения, и не могу придумать, каким образом их можно было бы использовать.
–Однако вы говорите, что у мистера Стаффорда было такое ощущение, что имеет смысл снова заняться этой проблемой,– заметил Питт.– А между прочим, почему решили, что именно Годмен хотел убить Блейна? Какой у него был для этого повод?
–Повод отвратительный,– Прайс слегка поморщился.– Он был евреем, как вы знаете, и, естественно, его сестра тоже. У Блейна была с ней любовная связь… во всяком случае, на это намекали. Он весьма упрямо преследовал ее и как раз в тот самый вечер подарил ей ожерелье, весьма дорогое, принадлежавшее матери его жены.– Лицо Прайса было печально.– Большая глупость с его стороны, поступок очень дурного тона. Ну а Годмену очень не нравилось внимание, которое Блейн уделял его сестре. Он был уверен, что у того нет никаких намерений жениться на ней – ведь она не только еврейка, но и актриса, а Блейн к тому же был женат.
–Годмен так близко принимал к сердцу все, что касается сестры?– удивился Питт. Он уже встречался с Тамар Маколи; представление о романтической жертве, которая нуждается в покровительстве брата, с ней никак не вязалось. Однако любовь превращает в глупцов даже умных людей, а сила характера или целеустремленность не могут служить достаточной защитой. Напротив, иногда наиболее сильные натуры особенно глубоко страдают от ран, нанесенных самолюбию.
–Да, это так,– кивнул Прайс.– Дело семейной чести – в религиозном и расовом аспекте. Точно так же, как мы ужасались бы факту сближения одной из наших дочерей с евреем, последние, по-видимому, в равной степени ужасаются, когда кто-нибудь из их племени сближается с представителем другой национальности.– Он слегка отодвинулся в кресле от стола.– Если постараться, можно понять их точку зрения… Как бы то ни было, вот причина, почему Годмен убил Блейна, и он не первый, кто убил или был способен убить соблазнителя сестры.
–Да,– согласился Питт,– и такое будет происходить всегда. Но этот мотив не был использован защитой, не так ли?
Прайс улыбнулся.
–Не думаю, что общественное мнение согласилось бы принять тот довод, что защита добродетели мисс Маколи достаточна для оправдания убийства мистера Блейна, мистер Питт. Боюсь, защитника подвергли бы публичному осмеянию.
–Неужели ее репутация была столь запятнана?
–Вовсе нет. Но она пострадала бы от распространенного мнения относительно репутации актрис в целом. И не думаю, что присяжный-нееврей принял бы во внимание то, что брат не желал связи сестры с любовником-неевреем, так как это замутит ее чистую еврейскую кровь.– Прайс состроил кислую мину.– Однако если каждый мужчина, который ухаживает за красивой еврейкой, стал бы подвергаться распятию, потребовалось бы больше крестов, чем в Древнем Риме, и существование наших лесов оказалось бы под угрозой!
–Да.– Питт сунул руки в карманы.– Чрезвычайно отвратительное дело. Удивлен, что мисс Маколи все-таки преодолела эту бурю негодования и пользуется успехом в театре.
Прайс пожал плечами.
–Думаю, для нее это было трудное время. Но Годмена повесили, а поскольку ее никто и никогда не обвинял в причастности к преступлению, публика удовлетворилась и решила простить ей, что она его сестра.– Адвокат рассеянно протянул руку и потрогал длинными пальцами гладкую желтоватую поверхность чернильницы.– А многие из какого-то извращенного чувства даже восхищались ее преданностью брату, хотя одновременно жаждали повесить его на самой высокой в стране виселице; иесли бы она осудила его, они назвали бы ее предательницей.– Он убрал руку с чернильницы.– Такое впечатление, что она действительно верит и верила в невиновность брата, а общество убеждено, что сама она виновна только в любви к человеку, который никогда бы на ней не женился.
–Значит, она одновременно потеряла и возлюбленного, и брата?
–Да, по-видимому, так.
–Но вы, кажется, упомянули, что она получила от Блейна дорогое украшение, фамильную драгоценность?
–Да, и говорила, что надела его в тот же вечер, на ужин, но потом настояла, чтобы он забрал ожерелье обратно.
–И Блейн его действительно взял?– спросил Питт.
Прайс удивился.
–Не имею ни малейшего представления. Его при нем не нашли. Возможно, мисс Маколи отделалась от украшения, чтобы придать достоверность своим словам. Насколько мне известно, никто и никогда больше не видел это ожерелье.– На лице Прайса мелькнула надежда.– Но, может быть, Стаффорду стало об этом что-нибудь известно. Вот это могло бы пролить свет на те события в гораздо большей степени, чем какое-либо медицинское заключение относительно Годмена, которое никак не может быть подтверждено. Вот уж поистине мертворожденная идея.
–А кто еще знал об ожерелье?– спросил Питт, лихорадочно перебирая в уме различные возможности и нащупывая новые нити, которые, вероятно, обнаружил и Стаффорд и стал их распутывать, и уже был близок к правде, еще пока скрытой, но подошел к ней слишком близко, и некто, испугавшись, его убил.– Ведь прошло так мало времени между тем, как Блейн подарил ожерелье мисс Маколи, и уходом Годмена в тот вечер из театра.
–Да… немного,– поспешно согласился Прайс.– Это засвидетельствовала костюмерша Примроуз Уокер, одевавшая мисс Маколи. Она видела, как Блейн подарил ей ожерелье и сказал, что оно издавна принадлежит его семье. Вообще-то оно принадлежало его теще – мисс Маколи утверждала, что именно по этой причине отдала его обратно; но, к сожалению, именно этого никто не мог засвидетельствовать. Однако, возможно, Стаффорд кое-что узнал.
–Но разве он не захотел бы вам об этом рассказать?
–Необязательно. Я ведь был советником обвинения, мистер Питт, а не защиты. Очевидно, однако, что он собирался поставить в известность Бартона Джеймса сразу же, как только получит подтверждение своим разысканиям. Он действительно упомянул, что очень скоро навестит Джеймса.– Говоря это, Прайс серьезно глядел на Томаса, и по его лицу было заметно, что он начинает все больше осознавать происходящее.– Тогда многое из того, что кажется сейчас странным, объяснилось бы…– Он осекся, словно опасаясь сказать лишнее, и теперь ожидал, что ответит Питт.
–А полиция никак не отметила исчезновение ожерелья?– спросил инспектор, обдумывая услышанное.
–Нет, не припомню,– тихо ответил Прайс.– В материалах суда это было не зафиксировано. Мисс Маколи утверждала, что она вернула ожерелье Блейну, но полагаю, что ей попросту не поверили, решив, что она его утаила – ожерелье действительно было дорогое. Или же она утверждала это, чтобы помочь защите брата.
–Это помогло?
Прайс сокрушенно пожал плечами.
–Ни в малейшей степени. Я уже говорил, что ей не поверили. Не исключено, что мы должны перед ней извиниться.– На лице его отразилось сожаление.– Боюсь, это именно я заявил, что она женщина двусмысленной репутации, что ей не очень-то можно доверять и что она будет утверждать все, чтобы посеять сомнения в вине брата. В тех обстоятельствах это было вполне допустимое заявление, но в конечном счете, возможно, и несправедливое. Очень неприятно думать, мистер Питт, что некто употребил все свое искусство, дабы невиновного человека повесили. И тот аргумент, что этого требует сама по себе должность прокурора, не очень утешает.
Томас почувствовал к Прайсу инстинктивную симпатию; впамяти его всплыли собственные болезненные воспоминания. Прайс ему нравился, и все же нечто беспокоило инспектора – нечто едва ощутимое и слишком неопределенное, чтобы дать этому название.
–Понимаю,– произнес он вслух,– у меня такое же чувство.
–Да-да, конечно,– согласился Прайс.– Хотел бы я вам рассказать больше, но это все, что мне известно. И сомневаюсь, что мистер Стаффорд знал больше меня, иначе бы он обязательно упомянул об этом.– Прайс остановился, в глазах его мелькнула какая-то тень, хотя он по-прежнему держался с большим достоинством, почти горделиво.– Я… мне жаль. Я ведь был лично знаком с ним.
–Уважаю ваши чувства,– ответил Питт.
Он редко бывал в таком неловком положении, когда не знал, что сказать. Ему очень часто приходилось сталкиваться с горем других людей; Томас всегда сочувствовал им и твердо знал, что надо говорить в подобных случаях. Однако было в Прайсе нечто смущающее Питта, как и в Джунипер Стаффорд.
–Спасибо, что уделили мне время, мистер Прайс.– Томас встал.– Вы были очень любезны и дали мне много материала для размышлений. Вероятно, в деле Блейна – Годмена действительно содержатся такие аспекты, которые мистеру Стаффорду, безусловно, следовало расследовать заново, и есть доказательства, что именно это он и собирался предпринять. Если врачебная экспертиза того потребует, я сам займусь этими вопросами.
Прайс тоже встал и протянул руку.
–Вы меня нисколько не задержали. Пожалуйста, дайте мне знать, если я еще чем-нибудь могу помочь и если вам потребуются дополнительные сведения по поводу того давнего дела.
–Разумеется. Благодарю вас.
Прайс проводил его до двери, открыл ее, и услужливый клерк проводил Питта до выхода.
Навестив судью Ливси в его апартаментах тогда же, в первой половине дня, Питт встретился совсем с другим отношением к себе. Ливси принял его достаточно любезно; могло даже показаться, что он ожидал Питта. Комнаты в его доме были очень просторными. Свет осеннего солнца отражался в полировке инкрустированной мебели, играл на бюро, сделанном из экзотической древесины тропических лесов, на винно-красной обивке стульев и на двух вазах с хризантемами. На низком книжном шкафу стояли две величественные бронзовые статуи, а на каминной полке – мраморные часы.