Патерсон остановился, лицо его сморщилось, словно от боли, и было совершенно очевидно, что он припоминает все тогда увиденное во всех жутких подробностях. Сержант глубоко вздохнул и продолжал, пытливо глядя на Питта и пытаясь убедиться, что тот понимает весь ужас случившегося:
–Он уже довольно давно был мертв. Ночь была холодная, почти морозная, и он закоченел.– Голос Патерсона дрогнул, но он с усилием взял себя в руки.– Я бы не хотел описывать его, сэр, если вам не обязательно это знать.
–Не надо,– быстро ответил Питт, испытывая сочувствие к этому человеку.
Патерсон хрипло кашлянул.
–Спасибо, сэр. Не то чтобы я и прежде не видел трупов – да нет, видел, и даже очень много. Но это было по-другому. Это было святотатство.– Голос у него сел, и он опять весь напрягся.
–Есть ли у вас соображения насчет того, как такой несильный человек, как Годмен, мог поднять тело и распять его?
Патерсон задумался, позабыв о своих чувствах, и сосредоточенно нахмурился.
–Нет, сэр. Я сам удивлялся. Но никто ни разу не допустил, что, может, ему кто-нибудь помогал. Он был точно один; насколько мы знаем, он вышел с Фэрриерс-лейн один. Да такое и не делают в компании с другими. Наверное, Годмен знал прием, как поднять человека в таком случае. Может, его научили этому, ведь он актер. Умеют же пожарные…
–Возможно,– согласился Питт.– Продолжайте. А как вы думаете, куда он направился, выйдя с Фэрриерс-лейн?
–Погодите немного, сэр. Я тогда стал расспрашивать всех, кто там бывает,– уличных торговцев, мусорщиков, зеленщиков и так далее. И нашел цветочницу, которая видела его очень близко. Она стояла под фонарем на Сохо-сквер, где он остановился и заговорил с ней. И это был именно Годмен, он сам в том признался. Он сказал, что это было в четверть первого ночи. Она сначала думала, что это правильно, а когда мы ее допросили построже, то заявила, что это было без четверти час и что в первый раз она ошиблась. Это он сам, наверное, пытался ей внушить, что было только четверть первого. Там часы висят как раз над головой, и она слышала, как они били, но они отбивают по одному удару каждую четверть, а в половине бьют два раза, не как все остальные часы; значит, за пятнадцать минут бывает три удара.
–А это имеет значение?– уточнил Питт.– Ведь вы не знаете точное время, когда убили Блейна, не так ли? И уж, конечно, прохожие у Фэрриерс-лейн тоже не знали, сколько тогда было времени.
–Нет, не знали,– согласился Патерсон.– Но мы-то знали точно, потому что было известно, когда Блейн вышел из театра, а это было в четверть первого. Если бы Годмен тогда уже дошел до цветочницы, выйдя с Фэрриерс-лейн, тогда он, значит, не смог бы послать Блейну сообщение или убить его во дворе конюшни, потому что сразу же после разговора с цветочницей он нанял кеб, и кебмен поклялся, что подхватил его на Сохо-сквер и повез домой, в Пимлико, а это, стало быть, надо проехать несколько миль. Но он как раз в нужное время был на Сохо-сквер и говорил с цветочницей, и уже успел отделаться от пальто. Нам не удалось сбить кебмена; он все время твердил, что как только его высадил, так опять посадил седоков, поэтому точно знает время.– Лицо Патерсона исказило отвращение, словно запахло чем-то тошнотворным.– Это могло бы дать Годмену хорошее алиби, если бы цветочница не изменила показания. Может, тогда алиби и сработало бы.
–Но цветочница показания изменила?
–Да, ведь сама она на часы тогда не смотрела. Они были сзади нее; она только слышала, как они бьют, и приняла не веру, что это было четверть первого, а не без четверти час. И, конечно, прохожие у Фэрриерс-лейн тоже были там в то самое время.
–По-видимому, вы тогда хорошо поработали, сержант,– искренне похвалил его Питт.
Патерсон вспыхнул от удовольствия.
–Спасибо вам, сэр. Никогда я не старался больше, чем тогда.
–А Годмен признал свою вину, когда вы его арестовали? Или, может быть, позже?
–Нет, сэр, он так и не признался,– угрюмо ответил Патерсон,– все время твердил, что не виноват. Он так удивился, когда мы пришли за ним.
–Он сопротивлялся? Затеял драку?
Впервые за все время сержант отвел глаза в сторону.
–Ну да, э… сэр, он вел себя дерзко. Но мы его одолели.
–Представляю себе…– Питт почувствовал себя очень неуютно.– Спасибо, сержант. Просто не знаю, о чем еще вас спросить.
–А я вам помог, сэр, с вашим делом?
–Не думаю. Но, во всяком случае, кое-что прояснилось. Теперь я знаю все, что касается дела Блейна – Годмена. Возможно, мое дело и не имеет к нему никакого отношения – так, есть лишь парочка совпадений… Спасибо, что вы были со мной так откровенны.
–Спасибо вам, сэр.
Патерсон встал и, извинившись, вышел.
Больше тут уже ничего нельзя было узнать, и Питт покинул участок. Проходя мимо дежурного сержанта, он поблагодарил его за любезность и вышел на улицу, продуваемую сильным ветром. Начинало накрапывать; маленький мальчик в огромной фуражке поспешно сгребал навоз с мостовой, чтобы две женщины в больших шляпах могли перейти улицу, не запачкав ботинок.
В середине дня Томас встретился с Микой Драммондом. Шел уже очень сильный дождь; он барабанил в окна, стекая вниз бурными ручьями, от чего стекла совсем помутнели и можно было видеть только расплывчатые очертания зданий. Драммонд сидел в кабинете за письменным столом. Питт, волнуясь, опустился на стул перед ним. Было сумрачно, и на стенах уже потихоньку шипели газовые светильники.
–Что удалось узнать насчет Стаффорда?– спросил Драммонд, слегка отодвигаясь в кресле от стола.
–Ровным счетом ничего,– выпалил Питт.– Я говорил с его вдовой, которая довольно бесхитростно заявила, что, по ее мнению, судью убили из-за его намерения снова назначить слушания по делу Блейна – Годмена. И Адольфус Прайс говорит то же самое.
–Вы сказали «по ее мнению»,– заметил Драммонд.– Очень тщательный выбор слов. Вы ей не верите?
Питт скривился.
–Ее отношения с Прайсом гораздо более интимны, чем это допускается условностями.
Драммонд заморгал:
–Но ведь они не причастны к убийству? В этом для них не было бы никакого смысла. Они могут быть безнравственны, хотя никаких доказательств этого также нет. А между любовью к замужней женщине и убийством ее мужа пролегает огромная дистанция. Они цивилизованные, культурные люди, Питт.
–Знаю.– Томас не стал дискутировать на тему, могут ли культурные люди совершать подобные действия или так поступают лишь варвары, будучи таковыми в силу расовой принадлежности или социального положения. Да и Драммонд не полагал так всерьез, Питт был в этом уверен.– Б о́льшую часть времени я потратил на расследование подробностей дела Блейна – Годмена, пытаясь точно узнать, что Стаффорд намеревался сделать.
–О господи!– устало отозвался Драммонд. Его лицо сморщилось от неудовольствия.– Ну разумеется, он собирался лишь уладить это дело раз и навсегда. Я сам его просмотрел. Годмен был виновен, и ничего хорошего не получится, если вы снова станете раскапывать тот случай, Питт. К сожалению, беднягу Стаффорда убили прежде, чем он мог доказать мисс Маколи, насколько она ошибается, что трагично не только для нее, но и для доброй репутации английского судебного порядка в целом.
Он переменил позу и хмуро взглянул на Питта.
–Эта женщина слегка не в себе, что вызывает у меня жалость, но своими действиями она причиняет обществу довольно серьезный вред. Ради бога, Питт, пожалуйста, даже невольно не подавайте ей и малейшего повода думать, что существует хоть минимальный шанс для пересмотра дела.
–Я расследую причины смерти Сэмюэла Стаффорда,– твердо и прямо заявил Томас, глядя в глаза Драммонду,– и пойду туда, куда поведет меня дело, и никуда больше. Я разговаривал с О’Нилом и его домашними, которые, конечно, вне подозрения. И с Чарльзом Ламбертом, который проводил тогда расследование по горячим следам. Насколько я понимаю, Стаффорд не мог иметь никаких дополнительных доказательств и новых данных,– инспектор покачал головой.– Даже если он нашел какое-то неизвестное ранее свидетельство медицинской экспертизы, что спустя столько лет было бы совершенно невероятно, оно все равно бы ничего не доказало. То было отвратительное, ужасающее, трагическое преступление, но теперь оно достояние истории – правда, неприглядной и отталкивающей. Но, полагаю, мне надо навестить других членов Апелляционного суда. Может быть, Стаффорд успел сообщить им что-то, о чем мы не знаем.
–Я этого не желаю,– резко ответил Драммонд.– Оставьте это дело в покое, Питт. Вы только оживите прежние болезненные чувства и посеете сомнения, которые совершенно неоправданны. Вы поставите под вопрос профессиональную честность и мастерство хороших, достойных людей, которые этого не заслуживают.
–Но я повидаюсь только с одним-двумя судьями, и в случае…
–Нет! Я повторяю, Питт, оставьте это дело.
–Почему?– заупрямился Томас.– Кто хочет, чтобы я его оставил?
Лицо Драммонда стало жестким.
–Премьер-министр. Если просочатся слухи, что вы опять рассматриваете то дело, возникнут глупые домыслы и пересуды. Люди решат, что существуют сомнения в справедливости обвинительного приговора,– а это было бы неправильно. Последует новый взрыв общественного возмущения.– Он подался вперед.– Ведь тогда все были очень возбуждены. Если подумают, что могли осудить не того человека или вынести более снисходительный приговор, поднимется такая же волна протеста и антиеврейских настроений, что будет несправедливо по отношению к той же Тамар Маколи. Вы подадите ей совершенно необоснованную надежду. Ради бога, пусть ее несчастный брат покоится в заслуженном им забвении, насколько это возможно, а его семья обретет покой.
Томас промолчал.
–Питт?– настойчиво спросил Драммонд.– Вы слушаете меня?
–Я все слышал, сэр,– холодно улыбнулся инспектор.
–Я знаю, что вы меня слышите. И требую вашего честного слова, что вы меня поняли и подчинитесь моему желанию.
–Нет, я не уверен, что понимаю вас,