–Но это не текущее дело, ваша честь.– Питт прибавил титулование, чтобы оказать этому человеку уважение, которое хотел бы к нему испытывать, но не мог.– Оно проходило лет пять назад.
–Но я ушел в отставку примерно в то время, и моя память в настоящее время не слишком ясна.
Питт сел без приглашения. Оказавшись к Бутройду ближе, он мог отчетливее видеть его лицо. Опухшие глаза бывшего судьи слезились, лицо отекло, но не от возраста, а от усердных возлияний. Бутройд выглядел глубоко несчастным человеком, и его душевная тьма, казалось, омрачала всю комнату.
–Это дело об убийстве на Фэрриерс-лейн,– громко сказал Питт.– Вы были одним из членов Апелляционного суда.
–Ох,– выдохнул Бутройд,– да… да, но я не могу припомнить сейчас, как все было. Отвратительное дело, но ничего спорного. Мы должны были пройти через обязательную процедуру, вот и все.– Он фыркнул.– Мне, собственно, нечего сказать об этом деле.
Он не спросил, почему оно интересует Питта, и это было примечательно.
–Вы помните пункт, на основании которого была подана апелляция, сэр?
–Нет… нет, не помню, сейчас не помню. Я заседал на рассмотрении множества апелляций, знаете ли. Не могу их все упомнить.
Бутройд уставился на Питта хмурым взглядом. Впервые его внимание стало устойчивым, на лбу появилась тревожная складка.
–Это было, наверное, одно из ваших последних дел,– пытался оживить его память Питт, хотя понимал, что шансов на это мало.
Сознание Бутройда было не только затуманено и ослаблено временем и тягостным одиночеством, но также, как подозревал Питт, и приверженностью к горячительным напиткам. У него возникло сильное подозрение, что Бутройд и не хочет ничего помнить. Что случилось с этим человеком? Он ведь был образован и учен, его поведение и манера держаться импонировали окружающим, когда-то он обладал точным и быстрым умом, способностью тщательно взвешивать обстоятельства и улики, он прекрасно знал законодательство и выносил превосходные по точности решения. А теперь у него был такой вид, словно жизнь его больше не интересует, что чувство самоуважения, достоинство, способность беспристрастно судить – все в прошлом. Тем не менее Питт сомневался, что ему больше шестидесяти пяти.
–Да,– ответил Бутройд, и его голова затряслась,– что-то такое у нас было, но я все же ничего не могу вспомнить. Наверное, это касалось какого-то медицинского показания, но больше мне вам нечего сказать. Или это имело какое-то отношение к пальто, или браслету, или еще к чему-то… Не могу припомнить.
–А судья Стаффорд не приезжал к вам недавно, сэр?
–Стаффорд?– Лицо Бутройда словно стекло вниз; вглазах, в водянистой их пустоте, промелькнуло что-то похожее на страх.– А почему вы спрашиваете?
–Дело в том, что его убили,– ответил Питт неожиданно резко; слова вырвались прежде, чем он взвесил их.– Сожалею, извините.
–Убит?– Бутройд опять глубоко вздохнул, что-то в лице его размягчилось, напряжение как будто спало, тень во взгляде исчезла, словно развеялся некий внутренний страх.– Уличное происшествие? Движение в городе становится все опаснее. Сам видел в прошлом месяце, как выскочивший из-за угла экипаж переехал какого-то беднягу. Собаки подрались на улице, и лошади в испуге попятились. Ужасная была неразбериха. И это еще счастье, что погиб только один человек.
–Нет, это не уличное происшествие. Он был убит намеренно.
Питт не сводил с бывшего судьи пристального взгляда. Бутройд судорожно сглотнул и разинул рот. У него перехватило дыхание. Питт почувствовал жалость с легкой примесью отвращения. Нет, он должен попробовать всколыхнуть вялую память Бутройда, сколь мало ни верилось в такую возможность.
–Он приходил к вам повидаться недавно, сэр? Боюсь, мне необходимо это знать.
–Я… э…– Бутройд беспомощно воззрился на Питта; ему очень не хотелось отвечать, хотелось убежать и где-нибудь спрятаться, но выхода не было.– Э… Да-да. Он приходил. Мы коллеги, знаете ли. Было очень любезно с его стороны.
–Он что-нибудь говорил вам относительно дела, связанного с убийством на Фэрриерс-лейн, сэр?– Томас снова пристально вгляделся в лицо судьи и опять заметил страх у него в глазах.
–По-моему, упоминал. Что естественно. Это была последняя апелляция, которую мы рассматривали с ним вместе на заседании суда. Старые воспоминания, понимаете ли… Нет, вы, наверное, не можете этого понимать. Еще слишком молоды.– Его взгляд скользнул в сторону и вниз.– Не хотите ли стаканчик виски?
–Нет, благодарю вас, сэр.
–Не возражаете, если я выпью один?
Судья встал и шаткой походкой направился к столу с тремя графинчиками. Он не был толст и тяжел, как Ливси, но шаги его были медленны, словно ему трудно передвигаться. Бутройд налил себе очень щедрую порцию спиртного из одного графина, наполнив бокал почти до краев, и выпил сразу до половины, стоя у стола, прежде чем отправился обратно к своему креслу. В воздухе разнесся запах спиртного, им было пропитано тяжелое дыхание Бутройда.
–Да, он упоминал о нем,– повторил старик,– но не могу вспомнить, что именно он сказал. Что-то не очень важное, по-моему… А кто его убил?– подняв брови, спросил он, широко раскрыв глаза, в которых мелькнула надежда.– Грабитель?
–Нет, мистер Бутройд, его отравили. И, боюсь, неизвестно кто. Однако я все еще пытаюсь это выяснить. Он не говорил, что снова собирается открыть слушание по убийству на Фэрриерс-лейн? Что нашел доказательство невиновности Аарона Годмена?
–Всеблагой боже, конечно, нет!– вспыхнув, ответил Бутройд.– Какая чепуха! Кто вам мог такое сказать? Неужели кто-то действительно об этом говорил? Кто же? Это же полный абсурд!
Возможно, для дела было бы полезно ответить утвердительно, но смущение и чувство жалости не позволили Томасу так поступить.
–Нет, сэр, никто мне этого не говорил; япросто думал, что это не исключено.
–Нет,– ответил Бутройд,– то был очень краткий визит. Проявление участия с его стороны. Он быстро ушел. Сожалею, что ничем не могу вам помочь, мистер Питт,– и в два глотка он допил виски.– Извините.
Инспектор встал, поблагодарил и выскользнул из сырой, холодной и затхлой комнаты, оставив позади смятение и неприкаянность, которые испытывал ее хозяин.
Судья Морли Сэдлер представлял собой совершенно противоположный тип человека: лицо имел холеное и гладкое, остатки волос на голове и белокурые бакенбарды были едва тронуты сединой. Одет он был в высшей степени модно, в безукоризненно сшитый сюртук, который сидел на нем как влитой. Казалось, он может превосходно владеть любой ситуацией. Сэдлер встретил входящего Питта любезной улыбкой и встал из-за стола, чтобы приветствовать и пожать руку, а затем указал гостю на вместительное кожаное кресло.
–Добрый день, мистер Питт… инспектор Питт, не так ли? Добрый, добрый день. Чем и как могу служить?– Он опять сел за стол в собственное кресло с очень высокой спинкой.– Не люблю быть невежливым, инспектор, но примерно через двадцать минут у меня назначена еще одна встреча, на которой я обязательно должен присутствовать. Долг чести, понимаете ли. Надо стараться делать все как можно лучше во всех случаях жизни. А теперь расскажите, что у вас за дело, по поводу которого вы хотите знать мое мнение.
Итак, Питта предупредили, что времени у него мало, и он приступил к делу безотлагательно.
–Меня интересует апелляция Аарона Годмена, поданная им пять лет назад. Вы помните его дело?
Гладкое лицо Сэдлера стало напряженным. Какой-то крошечный мускул задергался в уголке глаза. Он пристально смотрел на Питта с застывшей на губах улыбкой.
–Ну конечно, помню, инспектор. Самое неприятное дело из всех, которые остались у меня в памяти,– но оно вовремя было улажено, и больше добавить я ничего не могу.– Он взглянул на золотой циферблат часов, стоящих на камине, затем опять на Питта.– Что вас теперь беспокоит, спустя такое долгое время? Это не из-за несчастной Маколи, а? Боюсь, что горе помутило ее рассудок. Она стала просто одержимой. Иногда это случается, особенно с женщинами. Их мозг не может выдержать постоянного напряжения. Потом, она вообще несколько неуравновешенна, истерична по натуре, актриса, одним словом,– чего вы хотите? Это очень печально, но представляет некоторое неудобство для общества.
–Неужели?– сдержанно усомнился Питт.
Он наблюдал за Сэдлером со все возрастающим интересом. То был, несомненно, в высшей степени удачливый человек. Обстановка его кабинета была роскошной, начиная с куполообразного лепного потолка и заканчивая обюссонским ковром на полу. Все поверхности сияли лаком, обивка и занавеси блистали новизной.
Сам Сэдлер тоже выглядел как новенький, пребывал в добром здравии и полном удовлетворении своим общественным положением. Однако упоминание о деле Аарона Годмена было ему неприятно, причем непонятно, только ли по причине неустанных попыток Тамар Маколи добиться пересмотра дела и ее убежденности, что приговор был несправедлив или, по крайней мере, сомнителен. Правда, одного этого было достаточно, чтобы испытывать судейское терпение. Питт чувствовал бы себя очень неловко, если бы кто-нибудь питал такое подозрение по поводу произведенного им следствия.
–Нет,– ответил он вслух; Сэдлер тем временем все больше терял терпение.– Нет, то, чем я занимаюсь, не имеет никакого отношения к мисс Маколи, но связано со смертью судьи Сэмюэла Стаффорда.
–Стаффорда,– заморгал глазами Сэдлер.– Я вас не понимаю.
–Мистер Стаффорд снова обратился к рассмотрению этого дела и в день своей смерти увиделся с главными свидетелями, проходившими по делу.
–Совпадение,– ответил Сэдлер, обеими руками отметая сказанное Томасом.– Уверяю вас, Сэмюэл Стаффорд был слишком уравновешенным и здравомыслящим человеком, чтобы его сбила с толку какая-то упрямая женщина. Он знал, как и все мы, что там больше нечего выяснять. Полиция тогда сделала все возможное. Чрезвычайно мерзкое дело, но превосходно проведенное всеми теми, кто им занимался: полицией, судом и присяжными. И на самом процессе, и в Апелляционном суде. Спросите всех, кто знает о тогдашних событиях, мистер Питт, и все вам скажут то же самое, что и я.