– Он посмотрел на Питта раздраженно и немного виновато.– Да, мы проводили то расследование и процесс довольно поспешно, это я признаю. Не скажу, что сейчас я действовал бы совершенно так же, как тогда, при условии, что мне было бы предоставлено больше времени для обдумывания, и без того, чтобы меня каждый день подгоняли. Но, смею сказать, и вы бы проводили некоторые расследования иначе, если бы нынче вам представилась новая возможность. Начиная с Хайгейтского дела.
–Да, это так,– ответил тихо Питт, с болью вспоминая, как он не смог предотвратить вторую смерть.– Тем не менее я намерен снова рассмотреть дело об убийстве на Фэрриерс-лейн. Я ничего не хочу делать без вас, хотя и придется, если вы меня вынудите.– Питт посмотрел в несчастные глаза Ламберта.– Если вы уверены, что по существу дела не допустили ошибки, то я только лишний раз это докажу, вот и все. Ради бога, старина, я совершенно не стремлюсь искать ошибки в ваших действиях – лишь хочу быть уверенным в фактах. Я знаю, что это такое – работать, когда на тебя давят газеты, когда каждый день от тебя требуют результатов, когда люди поносят тебя на улицах, а заместитель комиссара начинает тяжело дышать при виде тебя и требует ежедневного отчета о проделанной работе, когда премьер-министру приходится отвечать на запросы в Палате общин…
–Но такого дела у вас не было никогда в жизни,– с горечью возразил Ламберт, несколько смягчившись.
–Могу я посмотреть материалы допросов и попросить Патерсона помочь мне найти всех свидетелей?
–Вы можете поговорить с Патерсоном, но я не могу отдать его в ваше распоряжение и позволить ходить по округе вместе с вами. Он может рассказать, что помнит. Имена вы узнаете из протоколов суда. А свидетели, где они сейчас? Вам самому придется искать их,– Ламберт встал,– и вам никогда не удастся найти никого, кто видел, как Годмен выходит из переулка. Половины из них уже наверняка нет в живых. Швейцар покажет то же самое, мальчишка – единственный, кто действительно видел Годмена,– совершенно не надежен. Хотя цветочница все еще продает цветы на том же самом месте, и Патерсон до сих пор служит в полиции.
–Спасибо.
Ламберт подошел к двери и распахнул ее. Позвав сержанта, он приказал доставить протоколы по делу об убийстве на Фэрриерс-лейн, затем опять вошел в кабинет и хмуро взглянул на Питта.
–Если что-нибудь найдете, я хотел бы, чтобы вы меня известили.
–Конечно.
Сержант с документами вошел прежде, чем Питт успел ответить более пространно. Томас поблагодарил его и ушел с бумагами в маленькую комнату, указанную Ламбертом. Там он прочитал показания Джошуа Филдинга, Тамар Маколи и наполовину – театрального швейцара, когда вошел сержант Патерсон. Он выглядел встревоженным, но в нем не заметно было ни раздражения, ни малейшей обиды.
–Вы хотели меня видеть, сэр?
–Да, пожалуйста.– И Питт указал на стул напротив.
Патерсон неохотно сел. Лицо у него было недоумевающее.
–Расскажите мне опять все, что помните по делу о Фэрриерс-лейн,– попросил Питт.– Начните с того момента, когда вы только услышали о нем.
Сержант легонько вздохнул и начал:
–Я был на дежурстве с самого раннего утра. Констебль прислал сообщить, что подручный кузнеца на Фэрриерс-лейн нашел ужасающий труп во дворе конюшни, так что меня сразу послали посмотреть, что там приключилось.– Патерсон взглянул на Питта.– Мы иногда получаем такие вот сообщения, но потом оказывается, что это пьяный или же умер кто-нибудь сам собой. Я направился туда сразу же – и увидел, что констебль Мэдсон стоит у выхода с Фэрриерс-лейн, белый как простыня, впору самого хоронить.
Голос у Патерсона был глухим и монотонным, словно, много раз рассказывая о тех событиях, он переживал их как в первый.
–Тогда, едва только рассвело, Мэдсон повел меня во двор конюшни и кузницы, и как только я вошел и повернулся, то сразу это и увидел.– Он запнулся, но потом взял себя в руки.– Он был прибит к двери конюшни гвоздями, как, прошу прощения, сэр, Христос на распятии,– большие гвозди в ладонях, запястьях и ступнях. Наверное, для того, чтобы тело не упало.– Лицо Патерсона побелело, на губе выступили бисеринки пота.– Никогда не забуду, сколько ни проживу на свете. Страшнее ничего не видел. Вот все думаю, как человек мог сделать такое с другим человеком…
–Согласно медицинской экспертизе, он был уже мертв, когда с ним такое сделали,– мягко ответил Питт.
Щеки Патерсона покрылись пятнами.
–Вы хотите сказать, что от этого дело становится не таким страшным?– спросил он хрипло.– Нет, это все равно кощунство!
Питт хотел сказать, что убийца так, очевидно, не считал, но понял, что этот сердитый молодой человек его слова не услышит – он все еще кипел яростным негодованием, все так же возмущался жестокостью и насилием и мысленно ужасался, как и пять лет назад. Ненависть человека к человеку ранила его на всю жизнь.
–Да, конечно,– согласился Томас,– но все же отчасти утешает то, что он не мог уже чувствовать боли. И вообще мог умереть очень быстро, отчего, конечно, его близким вряд ли было легче.
–Может быть.– Лицо Патерсона было напряжено, тело неподвижно.– Но по мне так это без разницы, если есть такие звери, на это способные. А если вы хотите сказать, что раз он распял мертвого, это может что-то извинить, то нет, сэр, я думаю, что вы ошибаетесь.– Он словно съежился, опять вспомнив, как ужасное зрелище повергло его в ярость и страх одновременно.– Если бы убийцу можно было повесить во второй раз, я бы сам вызвался это сделать.
Питт промолчал.
–А как вы думаете, Годмен или кто-то другой способен был поднять тело и прибить его к двери? Мертвое тело чрезвычайно тяжело, его трудно поднять, не говоря уж о том, чтобы поставить на ноги и держать, в то же время прибивая за руки или запястья.
–Понятия не имею,– скорчил гримасу Патерсон, глядя на инспектора удивленно и с отвращением.– Я часто сам об этом думал; даже спросил его тогда, когда мы его арестовали. Но он твердил только, что это, мол, не он…– Патерсон презрительно усмехнулся.– Но, может, у сумасшедших силы на десятерых? Так люди говорят… Нет, это он сделал, факт. Разве только вы узнали, что ему еще кто-то помогал… Вы разыскиваете сообщника?
–Не знаю, был ли такой,– ответил Питт.– Расскажите, что произошло потом? Ведь Кингсли Блейн был очень высоким человеком, правда?
–Да около шести футов, смею думать. Выше меня. Я не смог поднять его. Знаете, мертвый груз…
–Понимаю. Что вы сделали потом?
Патерсон держался настороженно, лицо его побледнело, он весь напрягся.
–Послал полицейского за мистером Ламбертом. Я понимал, что дело это важное, не по моему званию. И пока он ходил, то, наверное, были самые долгие полчаса в моей жизни.
Ну, в этом-то Питт не сомневался. Его воображение рисовало молодого человека, который стоит на блестящих в утреннем свете камнях мостовой, его дыхание вырывается паром на морозном воздухе; рядом – холодный горн, который так и не разжег испуганный мальчик-подручный, и страшно обезображенный труп Кингсли Блейна, все еще распятый на двери, раны на его руках в запекшейся крови.
Наверное, Патерсон вновь мысленно видел эту жуткую картину. На лице его было тоскливое выражение, он гримасничал, пытаясь взять себя в руки.
–Продолжайте,– подбодрил его Томас.– Пришел мистер Ламберт, и, наверное, с ним был врач судебно-медицинской экспертизы?
–Да, сэр.
–Мальчик-подручный до чего-нибудь дотрагивался?
В любых других обстоятельствах напряженное лицо Патерсона выглядело бы смешным; теперь же оно казалось лишь трагичнее и человечнее.
–Господи помилуй, да нет же, сэр! Бедняга парень со страха прямо рехнулся. Готовый клиент для Бедлама [8], вот какой он был. Он бы не притронулся к трупу даже ради спасения собственной жизни.
Питт улыбнулся.
–Да, наверное, но кто-то же снял тело?
Патерсон с трудом проглотил комок в горле. Он так побледнел, что Питт стал опасаться, как бы его не вырвало.
–Это я сделал, сэр, вместе с врачом. Гвозди были крепко вбиты, пришлось орудовать клещами. А мальчик потом продал все, что у него было, и опять уехал к себе в деревню, откуда был родом.– Патерсон поежился.– И потом уже не занимался кузнечным ремеслом. А на том месте теперь кирпичом торгуют, даром что называется по-прежнему Фэрриерс-лейн. Может, будет потом Брик-лейн… [9]
Инспектору очень не хотелось возвращать сержанта к предмету разговора, о котором тот так хотел забыть, но выбора не было.
–Что вам тогда сказал врач, прежде чем осмотрел тело более тщательно? Вы же должны были спросить его?
–Да, сэр, он сказал, что убитого… мы тогда не знали, как его звать, это было до того, как мы обыскали его карманы… Мне надо было сделать это сразу же, но я не мог себя заставить,– он посмотрел на Питта одновременно с вызовом и чувством вины; Томасу показалось, что в душе у Патерсона идет борьба противоречивых чувств.– Врач сказал, что мистера Блейна убили прежде, чем распяли,– продолжал сержант,– поэтому из его рук и ног вытекло не очень много крови. И что он умер из-за раны в боку.
–А врач сказал, чем тот был ранен в бок?– перебил его Питт.
–Он сказал, что догадывается,– неохотно продолжал Патерсон,– но потом сказал, что прежде ошибался.
–Неважно, что он говорил потом. Что он вам сказал?
–Сказал, что его ударили каким-то очень длинным ножом, словно меч, который носят итальянцы, с узким лезвием.– Патерсон покачал в раздумье головой.– Но потом, когда осмотрел тело, то сказал, что это, наверное, один из длинных кузнечных гвоздей, вроде тех, какими его прибили к двери.
–Он говорил, когда Блейн умер?
–В полночь или около того. Так что бедняга был мертвым уже довольно давно. Сказал, это точно случилось не в последние два-три часа. А разговаривали мы с врачом в половине седьмого утра. Он сказал, что это, наверное, случилось до двух ночи,