–Не помню,– отрезал он, сощурившись.– Я тогда все выложил, когда они меня допрашивали. Отстаньте от меня! Это вы его повесили, дурака несчастного! Чего вам еще надо? Ничего не знаю и не желаю знать!
Больше Питту ничего не удалось из него вытянуть. Парень наотрез отказался разговаривать на эту тему. Он был обозлен, на лице его застыло горькое, утомленное выражение.
…Питт поднимался по лестнице полицейского участка Ламберта, когда тот собственной персоной, с мертвенно-бледным лицом и остановившимся от ужаса взглядом, быстро сбежал вниз и резко остановился, едва не столкнув Пита.
–Патерсон мертв,– запинаясь, глухо выговорил он.– Его повесили. Кто-то его повесил! Его только что обнаружил судья Ливси.
Глава девятая
Питт последовал за Ламбертом и уселся рядом с ним в кеб, который сейчас с трудом продвигался по Бэтерси-бридж в сторону Стилфорд-стрит, к дому, где жил Патерсон. Внутри у инспектора все, казалось, заледенело от потрясения.
–Но почему?– спросил Ламберт, обращаясь больше к самому себе, чем к своему спутнику. Он сгорбился, подняв воротник, наполовину пряча в него лицо, словно колючий ветер задувал и в кеб.– Почему? Это же абсурд! Почему убили беднягу Патерсона? И почему именно сейчас?
Питт ничего не сказал. А мог бы ответить, что Патерсон узнал или вспомнил нечто, какое-то обстоятельство или улику, которые могли доказать несправедливость приговора, вынесенного по делу об убийстве на Фэрриерс-лейн. Конечно, могло быть тут и что-то другое, связанное с другим делом, даже нечто совсем иное, но подобные предположения появлялись лишь на самой периферии сознания Томаса – так они были слабы и неубедительны.
Кеб рывком остановился. В мысли полицейских назойливо вторглись уличный шум и крики, мешая сосредоточиться и делая невозможным разговор. Ламберт беспокойно пошевелился. Задержка ударила прямо по его нервам. Он наклонился вперед и требовательно осведомился, почему кеб стоит, но его никто не слышал.
Кеб покачнулся, лошадь заржала. Их опять бросило вперед. Ламберт выругался. Но теперь экипаж двигался довольно равномерно.
–Но почему же Патерсона?– опять громко спросил Ламберт.– Почему не меня? Я же тогда ведал тем делом. Патерсон только исполнял приказания, бедняга несчастный…
Голос у него охрип, лицо исказилось от безудержного гнева и глубокой, рвущей сердце боли. Он смотрел прямо перед собой, судорожно сжав кулаки.
–И почему именно сейчас? Спустя столько лет? Ведь дело было закрыто!
–Не думаю, что это так,– мрачно ответил Питт,– по крайней мере, судья Страффорд собирался к нему вернуться.
–Но Годмен был виновен,– процедил Ламберт.– Виновен! Все указывало на него. Его видел уличный мальчишка, через которого он передал сообщение, его видели люди, слонявшиеся у самого входа на Фэрриерс-лейн, и продавщица цветов. У него был повод к убийству, больше, чем у кого-нибудь другого. Он был еврей. Только еврей мог пойти на такое. Это был Годмен! Судебный процесс это доказал, и приговор поддержали члены Апелляционного суда. Все, единогласно!
Питт промолчал. Он не мог сказать ничего, что действительно стало бы ответом на вопрос Ламберта.
Они прибыли на Стилфорд-стрит. Старший инспектор резко распахнул дверцу и почти выпал на дорожку, предоставив Питту расплачиваться с кебменом, и Томас поравнялся с Ламбертом лишь на ступеньках крыльца. Входная дверь была уже наполовину открыта, в коридоре стояла женщина с белым как полотно лицом; волосы у нее были заколоты в небрежный пучок, рукава платья засучены.
–Что случилось? Вы полиция? Джентльмен там, наверху, послал Джекки за полицией, но не говорит мне, что случилось.– Она схватила за рукав Ламберта, быстро проходившего мимо.– Стойте! Его ограбили? Но мы не виноваты! Мы никогда никого не грабили! У нас порядочный дом!
–Где он?– Ламберт смахнул ее руку.– Где его комната? Наверху?
Теперь женщина испугалась по-настоящему.
–Да что случилось-то?– вскрикнула она пронзительно. Где-то за спиной у нее заплакал ребенок.
–Никого не ограбили,– тихо ответил Питт, хотя ему тоже было очень не по себе. Всего несколько дней назад, еще так недавно, он сидел в кабинете и разговаривал с Патерсоном.– Где человек, который послал за полицией?
–Наверху,– она дернула головой,– номер четыре, на первой лестничной площадке. Но что случилось-то, мистер?
–Мы еще не знаем.– И Томас последовал за Ламбертом, который уже бежал вверх по лестнице, перескакивая сразу через две ступеньки.
На площадке старший инспектор круто обернулся, разглядывая двери, и затем яростно забарабанил в номер четвертый, одновременно пытаясь открыть дверь. Под его натиском она открылась, и вместе с Питтом, наступавшим ему на пятки, он ввалился в комнату.
Большая и старомодно обставленная, она была похожа на тысячи других холостяцких жилищ: стены оклеены бумажными обоями, громоздкая мебель, все имеет подержанный вид, но безукоризненно опрятно и чисто. В ней было мало выразительного; очевидно, Патерсон выбрал ее потому, что она была удобна и даже в определенной степени комфортабельна, однако ничего в ней не носило отпечатка личности жившего здесь человека.
В лучшем кресле сидел Игнациус Ливси. Он был очень бледен, отчего глаза его казались темнее, чем обычно. В них застыло потрясение, и когда он встал, то было явно заметно, что обычное самообладание ему изменяет. Судья немного дрожал, и ему пришлось дважды схватиться за ручки кресла, прежде чем он сумел встать.
–Рад, что вы прибыли, джентльмены,– сказал он хрипло.– Должен со стыдом признаться, что пребывание здесь в одиночестве не относится к числу легких жизненных испытаний. Он в спальне, я нашел его там.– Ливси сделал глубокий вдох.– Я ничего здесь не трогал, только убедился, что он мертв, в чем вряд ли могло быть сомнение.
Ламберт бросил на него молниеносный взгляд, прошел мимо и открыл дверь спальни. И сдавленно вскрикнул.
Питт подошел ближе. Патерсон висел на крючке, предназначенном для небольшой некрасивой люстры, которая теперь валялась в стороне на полу. Сержант висел на обычной веревке длиной в двенадцать-четырнадпать ярдов, которой пользуются все возницы, если не считать, что у этой была подвижная петля на конце. Тело окоченело, а лицо, на которое Питт взглянул, обойдя вокруг, было пурпурного цвета, с выпученными глазами и видневшимся между губ языком.
Ламберт стоял недвижимо, лишь едва заметно покачиваясь, словно вот-вот сейчас рухнет без чувств. Питт твердо взял его за руку и вынужден был приложить силу, чтобы сдвинуть его с места.
–Идем,– приказал он резко.– Вы уже ничем не способны ему помочь. Мистер Ливси!
Тот хоть и с некоторым трудом, но все же осознал, что требуется и его помощь. Взяв Ламберта за руки, они подвели его к стулу.
–Садитесь,– мрачно сказал Ливси.– Дышите глубже. Ужасное потрясение для вас. Очень скверное дело. Представляю, что вы почувствовали, когда обо всем узнали. К сожалению, у меня нет с собой бренди, и сомневаюсь, что Патерсон держал его дома.
Ламберт отрицательно покачал головой и открыл было рот, но не издал ни звука.
Питт оставил их и опять вошел в спальню. Вопросы, которые не давали покоя Ламберту, когда они ехали, теперь теснились в его голове, но прежде, чем ответить, он должен установить кое-какие факты.
Томас дотронулся до руки Патерсона. Тело слегка покачнулось. Плоть была холодная, рука – жесткая. Он мертв уже несколько часов. Темные форменные брюки. Рубашка, порванная в одном месте. Сержантские знаки отличия сорваны. Он был в сапогах. Сейчас почти середина дня. Очевидно, Патерсон не сразу переоделся, когда пришел с последнего дежурства накануне. Если бы он спал эту ночь и поднялся утром, одеваясь на работу, его тело еще сохранило бы немного тепла и было бы вялым. Нет, он, должно быть, умер поздно вечером накануне или же ночью. Очевидно, все-таки вечером. Для чего ему быть в форме ночью?
Крючок, на котором висело тело, был вбит в середину потолка, от которого до пола было десять-одиннадцать футов, там обычно и вешают лампы. Вокруг не было нагроможденной мебели, что помогло бы влезть наверх. Нужно было быть очень сильным человеком, чтобы поднять Патерсона и повесить на крючке. А чтобы повеситься самому, надо было дернуть снизу за свободный конец веревки, чего сам Патерсон, естественно, не мог сделать, если допустить, что у него была причина для самоубийства.
Для порядка Питт огляделся в поисках записки, хотя был уверен, что совершено убийство – самоубийством это не могло быть просто физически. Но он ничего не обнаружил. Все опрятно, просто, невыразительно. Кровать с деревянным изголовьем стояла в дальнем конце комнаты. Из глубоко утопленного в стену окна можно было видеть узкую улицу с несколькими строениями и чем-то вроде конюшни.
Справа возвышался шкаф для одежды, шагах в четырех-пяти стоял комод. В комнате были также три стула: один мягкий, два других – жесткие и с прямыми спинками. Все выстроились в ряд у стены. Если бы Патерсон использовал один из них для самоубийства, он должен был поставить его под лампой, и, очевидно, тот упал бы на пол от движения ноги.
Питт подошел к стульям и внимательно, один за другим, осмотрел. Нигде не заметно царапин или следов. Но если бы сержант был не в сапогах, тогда тоже ничего не осталось бы.
Тут он услышал шаги Ливси у двери и оглянулся.
–Что-нибудь выяснили?– очень тихо спросил тот.
–Немногое,– ответил Питт, выпрямляясь и снова обводя комнату взглядом.
Ее безликость и равнодушие странно угнетали, создавалось впечатление, что Патерсон жил и умер в каком-то безвоздушном пространстве. Однако если бы здесь были книги, фотографии, письма, предметы ручного труда, выбранные со значением и заботливо, Питту было бы еще больнее. А сейчас он ощутил атмосферу тщеты и одиночества, словно кто-то проскользнул мимо незамеченным. А ведь этому человеку было, наверное, не больше тридцати двух – тридцати трех лет. Он прошел свой земной путь едва ли до середины, и уже все кончено. Осталась пустота.