–Ради бога, старина!– взорвался Мургейт.– Неужели у вас нет никакого представления о приличиях?
–Все это заставляет думать о предумышленном убийстве, причем очень хладнокровном,– беспощадно продолжал Питт.
–Значит, существовал другой повод для убийства,– отрезал Мургейт.– Но, как бы то ни было, все это не имеет никакого отношения к моим делам, и я ничем вам не в состоянии помочь.– И он со всего размаха поставил кружку, расплескав при этом эль, к своему неудовольствию.– Лично я посоветовал бы вам очень внимательно вникнуть во все подробности жизни этого несчастного; может быть, он кому-нибудь задолжал… Заимодавцы могут быть очень склонны к насильственным действиям в таких случаях. Я лично не имею представления, как доискаться до истины, но это касается вас, а не меня. А теперь, если вам нечего больше сказать, я должен вернуться в контору. Я не могу заставлять своих клиентов долго ждать.
И не потрудившись узнать, нет ли у Питта еще каких-то вопросов к нему, Мургейт встал, рывком отодвинув столик, отчего пролилось еще немного эля, сухо кивнул и удалился.
Бартон Джеймс, защитник Годмена, был совсем другим человеком – выше, худощавее, более внушительного и уверенного вида. Он принял Питта в своей конторе и любезно осведомился о его здоровье, а затем пригласил садиться.
–Чем могу быть полезен, мистер Питт?– спросил он с любопытством.– Не касается ли это смерти бедняги Сэмюэла Стаффорда?
–Косвенным образом – да.– На этот раз Томас решил быть более осторожным, хотя бы сначала.
–Неужели?– удивленно приподнял брови Джеймс.– Но каким же образом я смогу вам помочь? Я, разумеется, был с ним знаком, но очень поверхностно. Он служил членом Апелляционного суда, но я не подавал апелляции лет пятнадцать-двадцать.
–Однако по одному своему, очень знаменитому, делу вы ему апелляцию подали.
–И не по одному,– согласился Джеймс.– Однако на этой основе близкие отношения не завязываются. И мне не знакомо ни одно дело, которое могло иметь хоть какое-то отношение к его смерти. Однако, пожалуйста, задавайте любые вопросы.– И он откинулся на спинку кресла, благодушно улыбаясь.
Держался Джеймс уверенно, голос у него был красивый и звучный. Питт представил, как таким отличным голосом он приковывает внимание всего зала и околдовывает присяжных своим личным обаянием. Интересно, насколько сильно он пускал это обаяние в ход, когда защищал Аарона Годмена или просил суд помиловать его? К каким средствам прибегал, пытаясь воздействовать на чувства или убеждения?
Томасу пришлось сделать усилие, чтобы вернуть мысли к происходящему, к вопросам, которые он намеревался задать.
–Благодарю вас, мистер Джеймс, но я расследую не только убийство мистера Стаффорда; сним связано и другое преступление,– тут Джеймс широко раскрыл глаза,– убийство сержанта Патерсона.
–Патерсон? Это тот молодой полицейский, который занимался делом на Фэрриерс-лейн?– Какой-то крошечный мускул дернулся у него на лбу.
–Да.
–О господи! Но вы уверены, что они между собой связаны? Работа правоохранителя иногда очень опасна, но я уверен, мне не надо вам об этом рассказывать. Может быть, это совпадение? Дело об убийстве на Фэрриерс-лейн было завершено лет пять назад. О, я знаю, что мисс Маколи опять пытается привлечь к нему общественное внимание, но, боюсь, она понапрасну тратит время и силы. Ею движет только любовь к покойному брату, но ее старания обречены на неудачу.
–Вы уверены, что он был виноват?
Джеймс едва пошевелился в кресле.
–Разумеется, совершенно уверен. Боюсь, что тут сомнения невозможны.
–Вы и тогда так думали?
–Прошу прощения?
–Вы думали, что он виновен, еще до вынесения приговора?– повторил Питт, внимательно разглядывая лицо адвоката, его длинный патрицианский нос, рот, всегда готовый к веселой улыбке, осторожный взгляд.
Джеймс с печальным видом выпятил нижнюю губу.
–Я очень желал считать его невиновным, но призн а́юсь, это становилось все труднее по мере того, как разворачивался процесс.
–Вы считали, что приговор был справедлив?
–Да, я так считал. И вы считали бы точно так же, если бы присутствовали на суде, мистер Питт.
–Но вы подали апелляцию.
–Естественно. Этого желали Годмен и его семья. Это же в порядке вещей – использовать малейшую возможность для смягчения участи подсудимого, когда ему угрожает виселица. Я предупредил их, что вряд ли апелляция будет удовлетворена. И не питал ложных надежд, но тем не менее, конечно, сделал все, что было в моих силах. Как вам известно, апелляция была отклонена.
–Основания для апелляции были признаны недостаточными?
Джеймс пожал плечами.
–Патологоанатом Хамберт Ярдли, очень надежный и ответственный человек – вы, разумеется, знаете его,– по-видимому, изменил свое первоначальное мнение о том, каким оружием была нанесена смертельная рана. А это на него не похоже. Но, возможно, ужасный характер преступления – а оно было чрезвычайно скверное и страшное, как вам известно,– послужил причиной того, что он утратил свою обычную проницательность.– Джеймс откинулся на спинку кресла и слегка поморщился.– Это был вызов обществу, причем необычный. Жертву не только убили, но и распяли. Газеты пестрели огромными заголовками. Пробудились самые низменные и дикие страсти. В некоторых районах произошли антиеврейские выступления. Врывались в закладные лавки и громили их. Люди, известные как евреи, подвергались нападениям на улицах. То было вопиющее безобразие.– Он с горечью улыбнулся.– Я сам несколько пострадал из-за того, что стал защитником еврея. Меня подвергли довольно дорого обошедшейся и очень неприятной атаке гнилыми фруктами и яйцами, когда я проходил через Ковентгарденский рынок. Спасибо, что это была не тухлая рыба.
Питт подавил улыбку. Не однажды он бывал на рыбном рынке.
–А вам никогда не приходило в голову, мистер Джеймс, что Годмен, возможно, не виноват?
–Я исходил в своей защите из предположения, что он может быть невиновен. Такова моя обязанность в суде. Мой долг. Но это не одно и то же. Мои собственные суждения не имеют значения,– он серьезно взглянул на Питта.– Для того чтобы защитить его, я сделал все возможное. Я не верю, что во всей Англии нашелся бы адвокат, которому удалось бы добиться его оправдания. Улики были убойные. Его действительно видели меньше чем в полумиле от места преступления, в то самое время, и те, кто видел, опознали его по внешнему виду. Затем было еще свидетельство уличного мальчишки, который передал его устное сообщение Блейну, что и заставило того пойти по Фэрриерс-лейн. Еще были праздношатающиеся, которые видели, как он уходит, запятнанный кровью.
–А мальчик опознал его?– быстро спросил Питт.– Я предполагал, что он был в этом не совсем уверен.
Джеймс задумчиво сморщил губы.
–Полагаю, с некоторой натяжкой, но все же можно говорить, что признал. А если сделать еще большую натяжку, то можно было положиться и на показания бродяг. Конечно, они, говоря фигурально, могли и преувеличить насчет пятен крови. Трудно знать наверняка, чточеловек действительно видит в такие моменты, а что потом дорисовывает его воображение, когда ему уже известно о случившемся.– Джеймс покачал головой и снова улыбнулся.– Но признавшая его цветочница совершенно не сомневалась, что это он. Годмен действительно остановился и заговорил с ней, что свидетельствует о его необычном хладнокровии или о самомнении, граничащем с безумием.
–Но в его вине вы не сомневаетесь,– настаивал Питт.
Джеймс нахмурился.
–Вы так говорите, будто сами в этом сомневаетесь. Вы что-нибудь нашли, неизвестное для нас в то время?
Интересен был выбор слов. Джеймс так построил фразу, что было невозможно заподозрить его в допущении ошибки. И очень незаметно, словно намеком, он хотел защитить себя от обвинения в небрежности.
–Нет,– осторожно ответил Питт.– Не то чтобы я сомневался, но, по-моему, после нашего с ним разговора Патерсон мог пересмотреть свои действия во время расследования пятилетней давности и в процессе проверки обнаружил нечто новое или же осознал возможность иной интерпретации того, что он знал раньше. Его письмо к Ливси говорит о том…
–Письмо к Ливси?– очень удивился и даже испугался Джеймс, внезапно оцепенев и понизив голос.– Судье Игнациусу Ливси?
–Да. Разве я не упомянул об этом?– притворился Питт.– Извините. Да, прежде чем его убили, повесив на крючке для люстры.– Джеймс сморщился от все возрастающей тревоги.– Прежде чем его убили,– продолжал Томас,– он послал письмо судье Ливси, в котором сообщил, что узнал ужасающую новость, о чем немедленно должен ему сообщить. Именно бедняга Ливси и обнаружил его в петле на следующее утро. К несчастью, он не мог прийти к нему накануне вечером.
Несколько минут Джеймс молчал. Лицо у него было серьезно и мрачно. Наконец он, видимо, что-то решил.
–Вы мне об этом не рассказывали. А это очень неприятным образом усложняет все дело…– Он слегка покачал головой.– Боюсь, я не в состоянии придумать, чем хоть в малейшей степени вам помочь.
–А с вами ни Патерсон, ни судья Стаффорд не сообщались по тому делу?
–Патерсон определенно не обращался ко мне. Я не разговаривал с ним ни разу с того самого времени.– И Джеймс опять слегка пошевелился в кресле.– Стаффорд действительно приходил ко мне несколько недель назад. Мисс Маколи написала ему, как писала множеству других лиц, пытаясь привлечь их внимание к этому делу. Она все еще надеется обелить имя и память брата, что, конечно, совершенно невозможно, но она и слышать об этом не хочет.– Джеймс говорил все громче и быстрее.– Она совершенно неразумно настаивала на этом, но я не мог воспринять ее действия серьезно. Я уже наслышан о ее… мании. Вполне можно было ожидать, что она станет преследовать Стаффорда, но я крайне удивился, что тот вообще обратил на ее просьбу внимание, хотя она… очень красноречивая женщина и обладает магнетизмом, против которого иные мужчины не могут устоять.
–А что судья Стаффорд хотел от вас, мистер Джеймс? Извините, что спрашиваю, но сам он не может ответить на этот вопрос, а мне это необходимо знать, чтобы выяснить, кто мог его убить.